…Но до моего отъезда на Балтику мне суждено было еще раз увидеть Н. Эрдмана, на этот раз издалека: он, видимо, незадолго до этого вышел из студии и пытался, сойдя с тротуара, поймать такси. Впрочем, скорее всего, он уже провел за этим бесполезным занятием немало времени: вид у него был измученный, пиджак наброшен на одно плечо (стояла страшная жара), высунутая из короткого рукава рубашки изящная рука, уже полу-сникнув, неопределенным жестом еще продолжала взывать о сочувствии — все было бесполезно.
Сердце мое сжалось.
Наверное, я должен был подойти к нему, предложить свою помощь, пусть и сомнительную в таком случае, пренебречь тем заседанием, на которое я опаздывал. Но я, каюсь, не сделал этого: не посмел нарушить этой совершенной в своей противоестественности композиции. Было что-то необъяснимо горестное, щемящее в этой маленькой хрупкой фигуре, обращенной лицом к равнодушному, грохочущему, извергающему клубы удушливого дыма механическому потоку. И в то же время было нечто очень органическое в таком сочетании. Отчего? Может быть, оттого, что Николай Робертович, как это настойчиво повторял впоследствии М. Д. Вольпин, «быть всю жизнь хотел как все» и, зная цену своему гению, никогда в быту не претендовал на какую бы то ни было исключительность, более того, всячески боялся косвенного — со стороны других — намека на нее.
Но нет, не от этого сжалось тогда мое сердце.
До сих пор, когда я вспоминаю Николая Робертовича, перед глазами возникает отделившаяся от общего потока одинокая фигура. Мимо несутся могучие КамАЗы, юркие «Москвичи», автобусы со свисающими из дверей гроздьями пассажиров. И никому нет дела до этой фигуры. Прощай, умнейший из современников! Прощай, великий писатель! Это только пока — никто не узнает тебя, печальный сатирик, не различит впопыхах тех отметин, что оставил на судьбе твоей наш общий родимый, наш «век-волкодав»…
Как не расслышит в «разорванном в куски» воздухе брошенные в пространство слова бедного нашего соотечественника: «Спасите меня! Возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего…»
1989
Э. Гарин в роли Павла Гулячкина в спектакле ГосТИМа по пьесе Н. Эрдмана «Мандат». 1925 г.
В. Маяковский, Н. Эрдман, Вс. Мейерхольд. 1928 г.
Н. Эрдман на фронте.
X. Локшина. 1970-е гг.
Э. Гарин в роли Гулячкина. Этот рисунок М. Вольпина висел в доме у Гариных.
Мемориальная доска в Томске на здании местного театра, где, находясь в ссылке, работал Н. Эрдман в 1935–1936 гг.
Страница сценария Н. Эрдмана по сказке Вс. Гаршина «Лягушка-путешественница». Фильм по этому сценарию был поставлен режиссерами В. Котеночкиным и А. Трусовым в 1965 г.
Н. Эрдман (в первом ряду в центре) среди работников студии «Союзмультфильм».
Н. Эрдман. 1960-е гг.
Смоленский бульвар, 17
Из этого дома я всегда уходил с неохотой и с радостью возвращался в него. Делаю это и сейчас.
В первые послевоенные годы я помню вечера за круглым столом, под большим оранжевым (во всяком случае, именно таким он изображен тогда на рисунке шестилетнего мальчика) абажуром в гаринской гостиной на Смоленском бульваре. Помню сестру Э. П. Татьяну Павловну, поражавшую сходством с братом, Хесину тетю Женю, доживавшую последние годы в доме племянницы, Татьяну Викторовну Сукову, актрису акимовского театра, часто наезжавшую из Ленинграда и также останавливавшуюся у Гариных, кошку Кляксу и тот жест, которым подзывал ее Гарин. Я так и вижу этот жест: тихое постукивание пальцами по колену, которым Гарин подавал Кляксе сигнал, означавший приглашение немедленно на него вспрыгнуть.
В доме у Гариных жила старуха-домработница Анастасия Евстигнеевна. Лицом она походила на актрису МХАТа Анастасию Платоновну Зуеву, а манерой речи — на всех ее героинь.
Анастасия Евстигнеевна часто покрывала Гарина во времена его запоев: давала ему в долг денег из своих сбережений (тогда они водились даже у домработниц) и т. п.
Хеся Александровна, обрушивавшая свой гнев на каждого, кто потворствовал гаринскому пьянству, не делала исключения и для старухи Евстигнеевны. Та искренне жалела и ее, и Гарина и, жалуясь мне на свое положение, говаривала: «Я промеж Ераст Палыча и Еси Алексанны как промеж двух палючих огней». Эти слова впоследствии вошли в поговорку и у нас в семье.