Приходит как-то раз Гарин домой в весьма возбужденном состоянии. Садимся обедать. Я, как всегда, стараясь не выдать своего обожания (а способы маскировки есть разные: от периферийного зрения до взгляда, исполненного ну просто предельного — не скажу что безразличия, — но этакого предельно рассеянного внимания), ловлю каждый гаринский жест, каждую интонацию.
Восхищаюсь экономностью, снайперской точностью и вместе с тем неподражаемой элегантностью его движений. Вот Гарин с кошачьей грацией тянется к блюдцу с редиской. С замедленностью, передающей колебания в выборе, поводив в воздухе тремя перстами над горкой красно-белых, словно детская сборная «Спартака», крупных для своего возраста головок, рука его плавно пикирует на ту из них, которая ничем не выделяется в соседстве с другими.
Потом он медленно подносит редиску к лицу на уровне носа, будто удивляясь уникальности данного экземпляра, и, не фиксируя это приближение статикой, неуловимым движением забрасывает редиску в рот, предварительно изготовившийся, как голкипер к приему мяча и принявший специально для этого форму буквы «О».
Затем Гарин откидывается на спинку кресла, с хрустом догрызая редиску, чему-то усмехается про себя и тут же расшифровывает причину этой усмешки: «Все-таки удивительный народ мальчишки! Сейчас прошелся по городу — на многих афишах „Мандата“ последняя буква забелена или заклеена. Правда, надо заметить, мне везет на подобные названия: когда я ставил михалковских „Раков“, то впереди они пририсовали букву „С“…»
И без перехода, обращаясь ко мне: «Кстати, Андреус, где достать портрет Мейерхольда в роли лорда Генри, он играл его в фильме „Портрет Дориана Грея“? Фильм не сохранился, но в те времена фильмы шикарно рекламировались, и где-то, должно быть, печатались фото и срезки кадров… Это мне нужно для книги…»
Так я услышал от Гарина, что он пишет книгу.
До этого о том, что Гарин пишет воспоминания, обмолвилась как-то под большим секретом Хеся Александровна. Подтверждение тому мне доводилось видеть мельком в виде рукописных страниц, лежавших на столике и на бюро красного дерева — это была вся мебель, составлявшая обстановку гаринской квартиры, не считая просто кровати и книжных полок, занимавших всю стену от пола до потолка.
Книга писалась, а потом редактировалась не один год…
Но я запомнил теплый весенний вечер, когда мы отправились прогуляться после ужина по Арбату: Эраст Павлович, мой друг — журналист Петр Гелазония и я. Гарин и Локшина любили новые знакомства, интересовались не только моей работой, моими творческими пристрастиями, но и моими, так сказать, человеческими предпочтениями. Я как-то познакомил их с Петром, чем все остались весьма довольны.
И вот, где-то между левым бортом гигантского торта, каковым является здание МИДа, и угловым домом по бывшему (и, кажется, нынешнему) Левшинскому переулку, где и по сей день помещается аптека, а в начале века в одном из этажей над ней жил Андрей Белый, Эраст Павлович сделал нам неожиданное заявление, и я не исключаю, что то, о чем мы услышали, пришло ему в голову лишь за несколько шагов до этого.
— А знаете, как будет называться книга? — спросил он нас, твердо зная наверняка, что не знаем. И, довольный нашим молчаливым вопросом, а еще более ожиданием ответа, чуть помедлив, сказал: — Я решил назвать ее — «С Мейерхольдом»…
И тут же, без всякого перехода, рассказал нам почему-то вспомнившуюся ему историю из жизни Осипа и Лили Бриков, которую ему поведал как-то О.Б. Впоследствии я читал описание этой истории, разумеется, с другими героями, в одном из романов Мариенгофа.
Гаринское сообщение о названии книги воспоминаний я воспринял как нечто для него необычайно важное.
Вот почему вся дальнейшая прогулка, имевшая конечной целью осмотр особняка на Никитском бульваре — последнего пристанища Гоголя и места сожжения второго тома «Мертвых душ», — и наша попытка подробно реконструировать мизансцену этого события, мысль о котором и по сей день вызывает во мне содрогание своим величием и накалом страстей, уже не произвела на меня ожидаемого впечатления…
Однажды Гарин пришел в гости (точнее, не пришел, а зашел за отцом, чтобы вместе отправиться на Арбат, по книжным магазинам, — покупались в основном книги по живописи и репродукции. Такие походы были ритуальными, происходили главным образом по выходным дням и не исключали попутного посещения чудной пивной, находившейся на полдороге к Арбату, в Левшинском переулке). Так вот, в один из таких гаринских заходов к нам я находился в другой, «задней» комнате и услышал вопрос Э. П., явно касавшийся меня: «Ну а как огарочек поживает?»