Случилось так, что Гарин и Раневская чуть ли не одновременно, не сговариваясь, перечитали чеховскую «Дуэль».
И оба наперебой стали восхищаться оригинальностью характеров и мастерством писателя, прежде всего в знании глубинных психологических мотивов и их проявлений.
Подводя черту под этим обсуждением, Фаина Георгиевна сказала:
— Ведь вот до чего тонко разбирался Антон Павлович в характерах, до чего глубоко понимал человеческую природу… А этот старик, что на площади Свердлова вылезает из холодильника, — он, может быть, и был большим ученым, но в психологии человека ничего не понимал…
В. Левенталь. Портрет А. Хржановского. 1957 г.
Народная артистка РСФСР Е. Тяпкина.
Е. Тяпкина, Э. Гарин и X. Локшина в Доме ветеранов кино в Матвеевском.
Э. Гарин и З. Райх в спектакле ГосТИМа «Ревизор».
H. Эрдман. 1950-е гг.
Автограф письма Н. Эрдмана X. Локшиной. Таким почерком Эрдман писал не только свои произведения, но и частные письма. (Из архива А. Хржановского.)
Слева: Портрет Э. Гарина, подаренный Ф. Раневской. Надпись на портрете: «Фая! А Золушка! Вот смеху-то было! Эр. Гарин». Справа: Э. Гарин и Ф. Раневская на прогулке.
Памятник К. Марксу на Театральной (быв. Свердлова) площади (скульптор Л. Кербель).
I like Ike
«Айком» американцы звали командовавшего американскими войсками во время войны генерала Дуайта Эйзенхауэра, будущего президента Соединенных Штатов. И на выборы этого президента американцы шли с плакатами, на которых было написано: «I like Ike». Президент Эйзенхауэр был роста выше среднего, и у него было весьма симпатичное, можно сказать красивое, лицо.
Михаил Давыдович походил на Эйзенхауэра как родной брат. И мои друзья-художники его так и звали: Айк. Он был первоклассным сценаристом, поэтом и художником. В свое время он учился во ВХУТЕМАСе, чем очень гордился.
Известен он был также не только как автор сценариев многочисленных игровых и мультипликационных фильмов, но и как многолетний соавтор Николая Эрдмана.
Михаил Давыдович был автором сценария фильма, с которого, собственно, и ведет отсчет эра новой российской анимации, — «История одного преступления» Федора Хитрука. Ему нравилось также то, что делали работавшие со мной молодые художники — Николай Попов, Юло Соостер, Юрий Соболев.
Вольпин был членом худсовета студии «Союзмультфильм», и в ситуации, когда большую часть худсовета составляли консерваторы, мнение Михаила Вольпина, умевшего ценить и защищать проблески нового искусства, имело весомое значение.
Сценарий фильма «Стеклянная гармоника» худсовет отклонял раз за разом. И когда было назначено очередное заседание, у нас было одно волнение, которое Юло Соостер формулировал так: «А будет на худсовете Айк?..»
Михаил Давыдович Вольпин был непременным участником творческих семинаров в Болшеве, и все старались пообщаться с ним, послушать, что говорит опытный мастер. И он, окруженный молодежью, с удовольствием вспоминал о годах учебы во ВХУТЕМАСе, о художнике Михаиле Черемных, с которым он дружил, о Маяковском…
Вольпину не нравились пьесы Маяковского, но он поворачивал дело так, что якобы Маяковский и сам сознавал изъяны собственной драматургии, при этом восхищался пьесами Эрдмана и не раз обращался к нему: «Коля, научите меня писать пьесы…»
Впрочем, пьесы Чехова Вольпину также не нравились, и здесь он был солидарен с Л. Н. Толстым, который, как известно, говорил, не чинясь, Антону Павловичу: «Ваши пьесы еще хуже, чем у Шекспира…»
В оценках Михаила Давыдовича не было эпатажа, но принципиальное личностное отношение вызывало уважение тем большее, чем больше оно расходилось с общепринятым мнением. Поэтому он убежденно излагал свои претензии к автору романа «Мастер и Маргарита».
«Доктора Живаго» Михаил Давыдович слушал в авторском чтении в доме Ардовых в присутствии Анны Андреевны Ахматовой, Николая Робертовича Эрдмана и членов семьи хозяина дома. «Вот и Коле роман <Пастернака> не понравился», — заключал Вольпин свои воспоминания о вечерах читки романа.
При этом от его внимания не ускользали и детали поведения слушателей. Так, когда в чтении происходил перерыв и наступало время ужина, хозяин разливал по рюмкам водку, за которой посылали в соседний магазин младшего из сыновей, Михаила. И Анна Андреевна Ахматова, когда наполняли ее рюмку, всегда делала предупредительный жест, означавший «достаточно». Но жест этот был столь величественным и замедленным, что, прежде чем виночерпий успевал на него среагировать, рюмка уже была полна до верха…