Михаил Давыдович любил застолья. Иногда собирались после худсовета в сценарном отделе, за столиком, инкрустированным черным деревом, а однажды, закупив по дороге еду и выпивку, поехали к нам домой. Душой компании была Раечка Фричинская, редактор моих и многих других фильмов. Вольпин и Эрдман обожали ее за ум, красоту, изящество и особый дар компанейства. Раечка была замужем за актером Львом Фричинским, сыгравшим главную роль в фильме «Спортивная честь» по сценарию Вольпина и Эрдмана. Лева Фричинский и Николай Робертович Эрдман были заядлыми игроками на бегах. Эрдман даже называл себя «долгоиграющим проигрывателем».
У Вольпина были свои любимые фильмы. Во всяком случае, те, о которых он говорил чаще, чем о других, если о других вообще говорил. Это были «Палач» Хуана Бардема, «Птицы» Альфреда Хичкока и «Рука» Иржи Трнки. Последний Михаил Давыдович считал шедевром, вершиной искусства мультипликации. В фильме всего два персонажа: один — некий человек, другой персонаж — Рука. Она, как знак высшей силы, будь то Судьба или просто начальство, вторгается в жизнь человека и управляет ею до тех пор, пока не сводит его в могилу… В фильме Хичкока такой фатальной силой являются несметные стаи птиц. На зрителя они производят впечатление не меньшее, чем на героев. И хотя Вольпин вряд ли видел в этом нашествии птиц Божью кару — по крайней мере он, всегда такой требовательный, до придирчивости, в этом отношении, формулировать смысл и не пытался, — фильм произвел на него большое впечатление…
А еще Михаил Давыдович любил говорить о том, какое кино он не любит. Это когда юные герой и героиня говорят по телефону и диалог их строится примерно так:
— Ты что делаешь?
— Я ем яблоко. А ты?
— Я разговариваю с тобой…
Вольпин был мастеровит во всем, чем увлекался. У него в кабинете стоял верстак, а на стене висел карандашный портрет Эрдмана, сделанный с фотографии.
Портретом Эраста Гарина в роли Павлуши Гулячкина из спектакля Всеволода Мейерхольда по пьесе Эрдмана «Мандат» я любовался в течение многих лет в гаринской квартире.
Оба эти портрета не принадлежали к образцам высокого искусства, но свидетельствовали о добротной выучке, трудолюбии, а главное, о любви художника к изображаемым.
Иногда Михаил Давыдович зазывал меня к себе в гости. Не знаю, всегда ли он ходил дома в белой рубашке и в галстуке, но меня он принимал, будучи одетым таким образом. Проводив меня в кабинет, он приносил из столовой блюдо с сыром и доставал из шкафа припрятанную от жены бутылку коньяка.
Разговоры велись обо всем, но прежде всего о впечатлениях от прочитанного, увиденного и услышанного. Михаил Давыдович ценил конкретность в аргументах, и когда я рассказывал ему о фильме «Желтая подводная лодка», виденном мной во время первой в моей жизни поездки за рубеж, в Венгрию, он спросил, что в этом фильме произвело на меня наибольшее впечатление. «Количество выдумки на одну единицу времени», — ответил я, и Вольпину понравился мой ответ.
Впрочем, посреди разговоров о «высоком» Михаил Давыдович вдруг мог неожиданно спросить: «А вам какие женщины больше нравятся, полные или худые?..»
Для него был характерен богатейший спектр интересов и эмоций, от последних научных открытий до нового анекдота.
Восхищаясь его поистине энциклопедическими познаниями, Николай Эрдман говорил: «Миша у нас ну просто настоящий академик Ферсман».
О смерти мы с Михаилом Давыдовичем никогда не говорили, но, я знаю, он думал о ней. Однажды сказал: «Я вот все думаю, где справедливость? Почему добрейшие, чудеснейшие люди, Эрдман и Гарин, каждый из них в жизни, как говорится, и мухи не обидел, — умирали в таких мучениях?»
Однажды я должен был выполнить какую-то работу и, чтобы ни на что не отвлекаться, поселился в Доме ветеранов кино в Матвеевском. Там же проживал Виктор Борисович Шкловский. В это время в Москве умерла его жена Серафима Густавовна. Я говорил по телефону с Михаилом Давыдовичем, и он спросил меня: «А Шкловский знает, что с ним случилось?» Я от такой постановки вопроса, быть может, впервые осознал, вернее, прочувствовал, что когда умирает близкий человек, то это случается не с ним, а с нами, с теми, кто остался…
Когда бы я ни позвонил Михаилу Давыдовичу, на вопрос, как он поживает, он неизменно отвечал: «Великолепно!»