Чтобы добиться намеченного, Маша каждый раз разрабатывала план не хуже профессионального стратега.
Многие затеваемые ею сражения — а это были именно сражения, советская власть без боя не желала оставлять свои позиции, — длились годами.
Например, сложнейшая операция по освобождению мейерхольдовской квартиры в Брюсовом переулке от бывшей бериевской обслуги, вселившейся туда вскоре после того, как бериевские агенты зверски убили в этой квартире жену Мейерхольда, актрису Зинаиду Райх.
В конце концов Маша добилась у московских властей согласия на создание в квартире музея, ставшего филиалом Театрального музея имени Бахрушина.
В музее-квартире Мейерхольда Маша ввела традицию вечеров памяти мейерхольдовцев. Столетия со дня рождения Николая Эрдмана, Эраста Гарина, Игоря Ильинского отмечались в разных местах, но нигде эти вечера не проходили так тепло и содержательно, как в Доме Мастера.
Из моего перечня деяний Марии Алексеевны Валентен может сложиться впечатление, что она в высшей степени деловая женщина, ничем, кроме исполнения своего долга перед памятью Мейерхольда, не интересовавшаяся.
На самом деле у нее хватало душевной щедрости на то, чтобы помогать всем нуждающимся в ее помощи; находилось время, чтобы следить за новостями театральной жизни, благо, лучшие театральные режиссеры почитали за честь пригласить Марию Алексеевну на премьеру; хватало чувства раскрепощенности, юмора и такта, чтобы объясняться с президентом страны во время вручения Госпремий (Марии Алексеевне эта премия была присуждена за деятельное участие в создании Центра имени Мейерхольда).
Друзья, знавшие Марию Алексеевну в течение многих лет, тем более десятилетий, называли ее Машей. Она сама на этом настаивала.
— Андрюша, вы должны сделать фильм о деде. (Так она называла в разговоре Всеволода Эмильевича.) Я вам буду помогать во всем, — говорила мне она при каждой встрече.
— Я хотел бы сделать фильм о вас. Я даже название придумал.
— Какое?
— «Внучка Зонтика».
Она добродушно рассмеялась в ответ.
Сама, видимо, этого не подозревая, она была продолжением и частью той великой игры, которую в свое время затеял Мастер…
Игоря Ильинского я впервые увидел в кино — это был, кажется, «Праздник святого Иоргена».
Но полюбил я его в продолжение своей любви к Гоголю, когда услышал по радио запись спектакля «Ревизор», где Ильинский играл Хлестакова. Я знал о легендарных мейерхольдовских спектаклях с участием Ильинского. Ничего подобного не происходило в творческой биографии мастера на подмостках академического театра…
И тут Ильинский предпринимает шаг, решиться на который мог только гениальный актер, обладающий, как это и должно быть свойственно гению, мощнейшим личностным потенциалом. Он создает свой театр. Театр одного актера. Он идет на эстраду в качестве актера-чтеца не с одним или двумя «номерами», а выучивает несколько сложнейших программ.
Причем обновляет их постоянно.
Это уже не только рассказы Зощенко, которые он и раньше читал блистательно. И не только юмористические рассказы Чехова, такие как «Хамелеон», «Смерть чиновника», «Сапоги», «Пересолил». Он оставляет их в своем репертуаре, но к ним добавляются вещи трагического звучания, которого никак не ждет зритель от прославленного комика.
Многие концерны Ильинского проходили в зале Дома ученых на Пречистенке. Там собиралась публика, приходившая снова и снова услышать рассказ Карла Ивановича из «Детства» Толстого. И каждый раз, когда «Карл Иванович» снимал очки, доставал из кармана платок и начинал долго протирать им очки, опустив голову, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы, слушатели тоже тянулись к своим карманам и доставали платки.
То же самое бывало в финале «Старосветских помещиков» и в чеховском «Горе», когда доходило до того места, где пропойца-токарь, похоронивший жену, попадает в больницу с обмороженными ногами и умоляет доктора, суля ему портсигар из карельской березы и прочие изделия своего ремесла, спасти ему жизнь, а доктор машет рукой и выходит из палаты. «Токарю — аминь», — произносил рассказчик таким голосом, что у слушателей непроизвольно сжималось сердце, ибо в этом была неутомимая поступь тех минут, на которые обречен каждый живущий на Земле.