…Этот урок Игоря Ильинского, сумевшего найти выход для своего волшебного дара в новое для него творческое пространство, стал для меня одним из самых значительных жизненных впечатлений.
Игорь Владимирович был человеком в высшей степени принципиальным и последовательным.
Рассказывают, что однажды во время гастролей Малого театра в Ленинграде спектакль «На круги своя» посетил первый секретарь ленинградского обкома партии Романов. Ильинский, как известно, играл в этом спектакле роль Л. Н. Толстого. И вот по ходу роли он произносит примерно такие слова: «Русский мужик ленив, склонен к воровству и пьянству…»
И вдруг из правительственной ложи раздаются слова партийного босса: «Это клевета! Русский человек трудолюбив и честен…» Может быть, даже с добавлением: «Как это записано в „Моральном кодексе строителя коммунизма“…»
Тогда «Лев Николаевич Толстой» поворачивается к ложе, откуда раздалась реплика, и с подчеркнутой четкостью произносит: «Так вот, русский мужик ленив…» и так далее. После чего из ложи послышался стук кресельных сидений и звук удаляющихся шагов.
…Среди миниатюр, исполнявшихся Ильинским в концертах, были стихи «Из английской народной поэзии» в переводах Маршака. Когда я делал фильм по одному из стихотворений — «Дом, который построил Джек», — вопрос о том, кого пригласить читать эти стихи в фильме, для меня не стоял. На раздолбанном студийном жигуленке я заезжал за Игорем Владимировичем в Колобовский переулок. Этот ничем не приметный дом находился в пяти минутах ходьбы от того двора на Петровке, где летом действовали теннисные корты, а зимой — каток, — любимые места отдыха народного артиста.
Игорь Владимирович принимал меня в своем небольшом кабинете с синими обоями, среди скромного убранства которого обращал на себя внимание портрет Мейерхольда в рамке красного дерева с дарственной надписью — целым посланием-объяснением в любви.
Мы говорили о Мастере. Игорь Владимирович вспоминал, как нелегко далось ему решение покинуть театр, где он сыграл свои лучшие роли: Брюно в «Великодушном рогоносце», Аркашку в «Лесе», Фамусова в «Горе уму»… Высказав доводы в оправдание своего тогдашнего решения, Ильинский сделал большую паузу. Кто знает, о чем в это время думал великий актер, так и не нашедший театра, созвучного его уникальному трагикомическому дару. И попросту — масштабу его мастерства.
Наконец сказал после паузы:
— Мейерхольд уделял большое внимание форме. Мне казалось, что это уведет меня от реалистического театра. Многого тогда я не понимал…
И, помолчав, добавил:
— Второго такого режиссера, как Мейерхольд, не было. И не будет…
Не знаю, чем я вызвал расположение любимого артиста, но только он стал настойчиво приглашать меня посмотреть спектакль «Возвращение на круги своя» по пьесе Иона Друцэ, где он играл роль Льва Николаевича Толстого.
— Только не смотрите этот спектакль по телевизору — говорил он. — Телевизионщики ничего не понимают в работе актера. Знаете, как телевизионщики снимали главную сцену спектакля, в которой Толстой умирает? Они снимали ее сбоку. А зритель должен видеть в это время мои глаза. Это величественный, таинственный момент перехода человека в иной мир. Я не сразу нашел это движение век и то выражение, которое приобретает лицо, когда последнее дыхание слетает с губ. Вот это выражение…
И тут же, почти без паузы, без заметного перехода, Ильинский показал это выражение, вернее, всю последовательность тончайших движений, свойственных этому сокровенному мигу. И, видя мое потрясение от такой неожиданной и физически осязаемой близости к чуду искусства, повторил все сначала, закрепив на сей раз эту метаморфозу заключительным знаком «фермато», как бы стоп-кадром. А потом, также без перехода, снова обратился ко мне:
— Скажите, разве можно такое снимать сбоку?
В другой раз Игорь Владимирович изумил меня, когда наша совместная работа была завершена и он увидел готовый фильм. Его работа, с моей точки зрения, была выше всяких похвал. Он же отнесся к ней иначе.
— Вы сделали все замечательно. А вот я не так прочитал. Я хотел бы прочесть все заново: я теперь понял, как это надо делать…
И на другой день, глядя на экран, где разыгрывалась буффонада насмешек, притворств, погонь и уловок, старый мастер прожил заново жизнь рисованных героев. Как сейчас вижу лицо артиста, озаренное светом экрана, и в этом свете молодые глаза под толстыми стеклами очков — глаза, полные озорства, задора и удовольствия, какое может доставить игра только в детстве…