Ко второму полугодию было решено разделить мастерскую Рошаля, набравшего более 30 человек, включая представителей Китая, Вьетнама и Монголии, на две независимые мастерские. Вторую должен был возглавить Кулешов. Именно в ней я и оказался.
Когда мы спрашивали Хохлову, как она проводила отбор среди знакомых уже ей студентов, она отвечала:
— По компасу…
Нам еще не успели показать «По закону» и «Мистера Веста в стране большевиков», мы не видели на экране Хохлову, которой восхищался Эйзенштейн, мы готовили первые в нашей жизни режиссерские этюды. Но по реакции мастера, обходившего в разговорах острые темы — как в вопросах эстетики, касающиеся выразительной формы, так и в социальных вопросах, — становилось понятно, что этот некогда смелый человек, новатор, создатель оригинального метода, соратник Маяковского и Сергея Третьякова, автогонщик и заядлый охотник, превратился в послушного школьника, боящегося оступиться, сказать слово, в котором бы не прочитывалась верность «всепобеждающему учению Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина»…
Бывший кулешовский ученик Андрей Сергеев в своей книге «Альбом для марок» (отмеченной, между прочим, Букеровской премией) рассказал о том, как в день смерти Сталина Лев Владимирович явился с крепом на рукаве и попросил всех студентов подписаться под словами клятвы — обещания жить как Сталин.
За прошлое увлечение так называемым формализмом Кулешова здорово били, его исключали отовсюду, отстраняли от всего, некоторые прежние соратники и ученики предавали его, но ему надо было работать, сохранять право на работу любой ценой.
С каждым новым набором студентов он ставил великую пьесу Брехта «Жизнь Галилея», для того чтобы устами героя сказать — прежде всего самому себе, — что «все-таки она вертится».
Чтобы доказать свою «лихость». Л. В. вдруг начинал без повода и надобности материться, рассказывал про то, как он вы***л жену одного писателя-доносчика ради удовлетворения собственного чувства справедливости; устраивать для нас показательные скандалы, обвиняя нас в том, что мы, неблагодарные, не умеем ценить «Соловья», и предлагая вернуться в мастерскую напротив, поменяв «Соловья» на «Лягушку». Справедливости ради надо сказать, что из мастерской Рошаля вышла целая плеяда превосходных режиссеров: Павел Арсенов, Михаил Богин, Эмиль Лотяну, Инна Туманян, Али Хамраев, рано ушедший Фаик Гасанов…
А когда бывал в хорошем настроении, мог посадить нас в свою серую «Волгу», заняв место шофера, и провезти вокруг квартала, лихо подъехав к институту с противоположной стороны.
Я не могу сказать, что много преуспел в искусстве режиссуры под руководством Льва Владимировича.
Если я ощущал его влияние, оно было скорее косвенным, в рассказанных им историях и анекдотах.
Одна из историй была про то, как умерла великая балерина Анна Павлова и как это событие было отмечено в театре Grand Opera, где она танцевала в ранге этуаль.
Ее коронным номером был знаменитый «Умирающий лебедь» на музыку Сен-Санса из «Карнавала животных». И вот на пустой сцене, в полной темноте, на фоне черного бархата, вместе с первыми звуками музыки узкий луч прожектора стал вычерчивать линию движений балерины, как если бы она была на сцене…
Я представил себе, какое это должно было произвести впечатление на зрителей. Думаю, они должны были подняться со своих мест и досматривать этот номер стоя.
Думаю также, что Лев Владимирович неспроста рассказал нам эту историю, ибо она содержала в себе пример того неуловимого и неизъяснимого понятия, которое называется образом в искусстве…
То обстоятельство, что среди учеников Кулешова значился великий Пудовкин, мы усвоили с первой же встречи с Мастером, да и сам Лев Владимирович не позволял об этом забыть, рассказывая истории, связанные с выдающимся учеником.
Он с удовольствием рассказывал про то, как Пудовкин, награжденный орденом Ленина, прицеплял его на майку и в таком виде разъезжал на велосипеде по дачному поселку.
А вот анекдот «от Пудовкина», который рассказывал Кулешов.
В одной семье живут два брата-близнеца, пессимист и оптимист. И вот однажды родители решили поменять им характеры и имидж и сделать это в их общий день рождения.
Пессимисту подарили лошадку, о которой мечтают все дети. Да не простую, а с гривой и хвостом из настоящих волос, с нарядным убранством, золоченой уздечкой, кожаным седлом… А перед кроваткой Оптимиста положили кучку конского навоза.
И вот — дети просыпаются. Пессимист, увидев подарок, сразу стал ворчать: «Я не такую лошадку хотел, не вороную, а в яблоках… И сбруя у нее должна быть не такая, и седло не такое… Не нужна мне такая лошадка…»