А Оптимист посмотрел на кучку навоза и воскликнул радостно: «Боря! Боря! Смотри! Мне живую лошадку подарили! Она уже накакала и убежала…»
Еще один анекдот, услышанный от Мастера.
Женщина приходит к врачу-сексологу с жалобой на то, что не получает от секса никакого удовольствия.
Врач интересуется:
— А как у вас обычно это происходит?
— Обычно — лежа, при этом я лежу на правом боку.
— Попробуйте изменить позу. Например, занимайтесь этим, лежа на левом боку…
— Но тогда я не буду видеть телевизор!..
(Мы, очевидно, должны были сделать вывод о функциональной значимости мизансцены…)
Мне многое нравилось в моих мастерах.
Правилась их привязанность друг к другу и то, что они называют друг друга по имени-отчеству.
Нравилось не только то, что они оба курили, но и то, как они это делали: следить за рукой с сигаретой всегда интересно и поучительно, особенно если сигарета вставлена в длинный мундштук, который находится в длинных, тонких пальцах Александры Сергеевны.
Нравился дребезжащий голос Льва Владимировича и огненно-красные пакли волос, венчающие долговязую и при этом слегка сгорбленную фигуру Александры Сергеевны…
Нравилась фотография моторной лодки, на борту которой было написано: «Шура»… А также фото (чуть ли не Родченко): молодой Кулешов за рулем мотоцикла в кожаной тужурке и шлеме…
Нравилось то, как каждый август Л. В. и А. С. собирались в Коктебель с собакой Агашей и шофером Лешей за рулем светлой «Волги»…
Нравилась трость Кулешова, которую он однажды запустил в нас, своих учеников, имевших необдуманную дерзость публично, перед дирекцией, высказать свои претензии к мастеру по части системы преподавания, вернее, из-за отсутствия таковой…
Мои отношения с мастерами претерпели драматический оборот, когда меня, успешного в творческом отношении студента, по фиктивному поводу исключили из института — с согласия Кулешова и, думаю, не без его прямого содействия.
Близкий к нашей семье человек — Эраст Павлович Гарин, узнав об этом из письма своей жены Хеси Александровны Локшиной, написал ей: «Андрей, должно быть, нахамил ему, а мстительный старый пердун не мог ему этого простить».
Однако когда лимит, отпущенный на некое подобие показательной порки, был исчерпан и меня восстановили во ВГИКе, никто из педагогов не был со мной так нежен и ласков, как мастера.
И Александра Сергеевна на обложке буклета о ней сделала надпись: «Моему любимому ученику».
Впрочем, Кулешов, следивший через плечо за тем, что пишет Хохлова, ревниво вмешался:
— Шура, а Пудовкин?
И Александра Сергеевна тут же сделала добавление после «ученику»: «…второй половины XX века».
Думаю, что жизнь Александры Сергеевны также была полна немалых испытаний.
Мы догадывались, но только после ее ухода в биографических справках и фотографиях получили подтверждение, что Хохлова всю жизнь вынуждена была умалчивать о своем происхождении и о тесных связях с выдающимися представителями русской культуры, оказавшимися не в чести у советской власти.
Много ли я вынес из пятилетнего общения с Кулешовым и Хохловой? И мало, и много.
Кулешов сразу заметил мой интерес к выразительной форме (в те времена еще не был изжит термин «формализм» и, соответственно, ярлык, обозначающий его, «формализма», проявления).
Желая перевести меня на рельсы реализма, Л. В. заявил:
— Тебе я советую взять для разработки любой эпизод из романов Л. Н. Толстого, например из «Воскресенья».
На следующем занятии я сказал, что выбрал сцену в суде, где судебные чиновники проявляют себя как образцово гротескные персонажи.
— Так я тебе именно поэтому и посоветовал обратиться к Толстому, — явно слукавил Лев Владимирович…
…На втором курсе надо было ставить отрывки на основе литературных произведений. Я предложил «Трех толстяков» Юрия Олеши. Так как вещь была слишком громоздкой для одного постановщика, я выбрал себе в компанию однокурсников — Витю Георгиева и Володю Дьяченко. Действия разбили на три эпизода. Мой отрывок у меня не клеился. И тогда вмешался Кулешов.
На него явно нашло вдохновение, о существовании которого в себе он, возможно, уже позабыл. За одно занятие он помог развести все мизансцены, причем сделал это с блеском, чем сам явно был доволен. Этот урок стоил многих лет пребывания в мастерской.
Время от времени мастера собирали у себя весь курс, и на этих сборищах самой веселой, обаятельной и бесшабашной была Хохлова, которая, ни на секунду не задумываясь, запросто могла пролезть под столом, чтобы оказаться в компании на противоположной стороне — ближе к стене, где в рамке висели балетные туфли Галины Улановой с дарственной надписью: «Дорогому Льву от его Сероглазки».