В 1950-е годы и позже отца часто стали приглашать на киностудию «Союзмультфильм», где он озвучил не один десяток мультфильмов. Многочисленные медвежата, ежи, щенки и прочие рисованные и кукольные звери заговорили его голосом, который и сейчас можно услышать по телевизору в часто повторяемых фильмах: «Необыкновенный матч», «Серая Шейка», «Когда зажигаются елки», «Маугли» и других. Много работал отец и на радио, и в игровом кино. Достаточно назвать фильм «Белый Бим Черное ухо», где им озвучена роль собаки.
Будучи столь востребованным и на эстраде, и в кино, и на радио, отец, несмотря на неоднократные предложения вступить в ВТО и Союз кинематографистов, категорически отказывался делать это. Ни общественный статус, ни даже элементарные бытовые выгоды не прельщали его. Никогда не встречал я человека, более равнодушного к этой стороне жизни, напрочь лишенного не то чтобы тщеславия, но элементарного честолюбия.
Начиная со второй половины 1960-х годов, после болезни и ухода на пенсию, отец вернулся к занятиям живописью, и этот новый этап оказался, на мой взгляд, наиболее плодотворным, ибо он отмечен прежней заряженностью идеями Филонова, помноженной на интерес к достижениям современного изобразительного искусства.
Я хотел пригласить отца художником-постановщиком на фильм «Бабочка». Он сделал очень интересные, на мой взгляд, эскизы. Однако этот мой план оказался несбыточным из-за бюрократических препон, чинимых дирекцией студии «Союзмультфильм».
Отец предельно творчески воспринимал не только живопись и музыку, которую он любил страстно, но и театр и литературу. Те произведения, которые особенно нравились ему, он «пропагандировал» с такой живой увлеченностью, что она передавалась и мне. Именно благодаря ему я прочел и полюбил «Тиля Уленшпигеля» и «Хаджи-Мурата», Стендаля, всего Гоголя, романы Гончарова, из которых отец особо выделял «Обыкновенную историю» (ее он предлагал перечитывать мне в разгар моих очередных романических увлечений), «Жана-Кристофа» Ромена Роллана…
В последние годы отец увлекся политикой. Я помню его со спидолой на коленях или на животе, если он лежал, пытающегося поймать «Голос Америки» или «Немецкую волну» сквозь тарахтение глушилок. Когда отец хотел обратить мое внимание на предстоящую передачу на той же «Немецкой волне», то он, звоня из коммунальной квартиры, кишевшей сексотами, говорил только: «Советую тебе на ужин поесть плавленый сырок». Кто помнит — был в то время такой сорт плавленого сыра, который назывался «Волна».
Внутреннему складу отца было свойственно противоречивое начало, которым можно объяснить характер многих его работ. С одной стороны, он отличался веселым, добродушным нравом, был, что называется, душой любой компании. Его неповторимые рассказы и показы запомнились многим, и этими его способностями восхищались в том числе А. И. Райкин и Л. О. Утесов, сами являвшиеся большими мастерами этого жанра. С другой стороны, мировосприятию отца была свойственна острая трагическая нота. Это особенно отчетливо проявилось на склоне жизни, когда все неотступнее художником овладевало чувство горечи и тревоги и в сознании снова и снова возникали мрачные образы 1937 года, образы войны: звероподобная личина фашизма, страдания его жертв.
Многие взгляды отца разделял с ним его давний, со времен учебы у Филонова, ленинградским друг — Борис Гурвич.
Эти художники относились к тому поколению, для которого само понятие «духовная жизнь» не было пустым звуком. Потребность в такого рода существовании была унаследована ими от Мастера. Как и сам Филонов, оба его ученика любили и хорошо знали музыку.
Отец вспоминал, что как-то во время работы над холстом в Доме печати отлучился на филармонический концерт. Он предвидел, что Мастер будет недоволен таким его поступком и станет ему выговаривать. Но Павел Николаевич вместо этого начал подробно расспрашивать о программе концерта и о впечатлениях своего ученика.
В течение почти что полувека Гурвич и отец продолжали посылать друг другу дефицитные в то время книги по искусству и художественную литературу и не прерывали этой традиции даже тогда, когда более актуальной стала посылка лекарств от болезней, свойственных старости.
Между ними была выработана общая система ценностей в искусстве. В этой иерархии верхние ступени занимали «три Павла», как они называли Павла Филонова, Пабло Пикассо и Пауля Клее, во многом, как они считали, определившие развитие изобразительного искусства в XX веке.