Иногда меня приглашали и помимо общих сборов, и я благодарен мастерам за те разговоры об искусстве, за воспоминания, которые велись иногда в присутствии «действующих лиц» — учеников Льва Владимировича: художника Петра Галаджева и обожаемого мною за талант, обаяние, ум, блеск в речениях и изящество в манерах Леонида Оболенского…
В короткий оттепельный период возникла, или, вернее, вернулась мода на зарубежных писателей.
Независимо от их членства в компартиях.
Мы зачитывались Ремарком, Уильямом Сарояном, Сэлинджером, Стейнбеком. Но чемпионом, негласным призером читательских симпатий был, конечно, Хемингуэй.
Оформляя для киносъемки объект «Квартира молодого человека», художники непременно помещали на стенке портрет Хэма в шерстяном свитере толстой вязки. Наличие этого атрибута в молодежных кругах становилось общим местом.
Не миновало это поветрие и ВГИК.
Впервые я прочитал Хемингуэя накануне поступления в институт. В это же время я сломал ногу. Лето было дождливым, я тосковал по своей еще незнакомой мне возлюбленной, которая должна была походить на девушку Кэт из романа «Прощай, оружие».
Я полюбил шум дождя за окном, как любил его лейтенант Генри, и, отправляясь на костылях сдавать экзамены, полагал, что временная хромота служит знаком какого-никакого отличия.
Выяснилось, что среди вгиковских студентов не я один запал на Хемингуэя: на третьем курсе студенты роммовской мастерской Андрей Тарковский и Саша Гордон сняли курсовую работу по его рассказу «Убийца». А мои однокурсники, поощряемые мастерами, перебирая в качестве тем для актерских этюдов рассказы Хемингуэя, остановили свой выбор на «Кошке под дождем», и я до сих пор слышу фразу, произносимую героем этого рассказа: «Никогда не видел белых слонов…»
Гена Шпаликов, учившийся на параллельном нашему курсе сценарного факультета, сразу обратил на себя внимание какой-то необыкновенной свежестью письма — то есть тем, что, казалось бы, нельзя заимствовать, но можно сказать, что уже в своих ранних опытах, сделанных в качестве учебного задания, он обнаружил нечто такое, что заставляло говорить о сходстве с Хемингуэем.
«Вот писатель, книги которого я бы всегда хотел иметь с собой», — признался Шпаликов после чтения Хемингуэя — случилось это в Кронштадте, где он проходил практику…
Учась уже курсе на третьем, я наткнулся на страницах журнала «Москва» на роман Хемингуэя «Там за рекой, в тени деревьев», печатавшийся с продолжением из номера в номер.
Я поделился впечатлением от прочитанного с мастером и, увидев его живой интерес к моему рассказу, дал ему номер журнала, а когда вышло продолжение, купил журнал специально для него.
Собственно, я и не сомневался, что Кулешову должны быть близки переживания старого полковника, встретившегося со своей молодостью. И когда я, уже находясь на армейской службе, узнал о возрождении интереса к Кулешову так называемой кинематографической общественности и о триумфальном чествовании его на Венецианском кинофестивале, я вспомнил о герое хемингуэевского романа, действие которого происходит в Венеции.
О том, что Хемингуэй должен быть близок Кулешову не только как писатель, но и своей страстью к охоте, спорту, путешествиям, можно было догадаться, зная о сходных увлечениях Льва Владимировича.
Когда Кулешов умер, я находился далеко от Москвы, на флотской службе, и по иронии судьбы носил точно такой же мундир с лейтенантскими погонами, какой носил в роли мичмана Кнориса в отрывке из «Гибели эскадры» Корнейчука, который мы ставили в мастерской Кулешова.
При первой же встрече по моем возвращении Александра Сергеевна рассказала мне о последних днях и кончине Кулешова. О том, как он радовался, когда ему принесли погладить только что родившихся, еще слепых щенят, говорил, что никогда не был так счастлив, как в тот миг, когда касался их нежной шелковой шкурки…
А после:
— Я думала, что он спит, и несколько раз, проходя мимо, как бы нечаянно касалась его лица… Пока не поняла, что он умер…
Александра Сергеевна, почти полностью потеряв зрение, еще долго жила после ухода мужа, опекаемая заботливой племянницей Екатериной Сергеевной Хохловой.
Она всегда радовались нашим встречам и, если кто-то еще при них присутствовал, с грустью замечала: «Но ты ведь пришел не ко мне…»