Как теперь я грущу о том, что мне не хватало времени и душевного тепла, чтобы дарить его вам, приходить к вам, к вам, к вам, дорогая Александра Сергеевна.
В. А. Серов. Портрет детей С. С. Боткина. 1900 г.
Обложки буклетов 1920-х гг. с дарственными надписями — подарок моих мастеров.
Г. Рошаль.
Слева: Л. Кулешов. Фото А. Родченко. Справа: Дарственная надпись Л. Кулешова.
Л. Кулешов со студентами нашего курса. Слева направо: В. Дьяченко, В Георгиев, В. Свешников, А. Хржановский, Н. Атауллаева, Ма Лу, Ю. Рябов.
Дарственная надпись А. Хохловой.
ВГИК, мастерская Л. Кулешова. Готовим к показу отрывки. 1957 г.
Шарж нашего однокурсника П. Арсенова, изображающий режиссеров спектакля «Три толстяка» — В. Георгиева, А. Хржановского и В. Дьяченко.
Слева: П. Галаджев в фильме «Великий утешитель» (реж. Л. Кулешов), 1933 г. Справа: Л. Оболенский.
Этот портрет Э. Хемингуэя украшал стены квартир московской интеллигенции.
Сверху вниз:
На демонстрации 1 мая 1957 г. Э. Алто, А Хржановский, А. Ляпидевская, Ф. Гасанов. Фото Н. Немоляева.
П. Любимов, А. Хржановский, М. Карташов.
A. Сафонов, Т. Семина, Н Клейман.
Студент операторского факультета К. Немоляев осваивает ракурсную съемку. В кадре А. Хржановский и М. Карташов.
«Гибель эскадры». В отрывке заняты: В. Дьяченко, Б. Сумху, А. Хржановский.
Командир взвода морских пехотинцев А. Хржановский во время дальнего похода в Эгейском море. Февраль 1970 г.
«Аполлинер»
о С. А. Герасимове
Эти заметки вовсе не о знаменитом французском поэте Гийоме Аполлинере, друге великих художников, участнике Первой мировой войны и жертве газовой атаки. Просто все вгиковцы так называли Сергея Аполлинариевича Герасимова, выдающегося советского режиссера, заведующего кафедрой режиссуры во ВГИКе, чье имя сейчас носит институт. Сергей Аполлинариевич не был моим мастером, но случилось так, что на протяжении многих лет в разных ситуациях он сыграл важную роль в моей судьбе. Расскажу об этом по порядку.
В начале 1957 года меня исключили из ВГИКа, со второго курса, за… чтение Гоголя («Выбранные места из переписки с друзьями») во время занятий по военному делу. Военкомат тут же подхватил это «начинание» подполковника Бескровного и прислал мне повестку. Мне грозила двухгодичная служба в армии, и заступничество корифеев кино, вгиковских профессоров, вступившихся за меня, не могло ничего изменить.
Меня спас звонок ректору из редакции одной газеты:
— Скажите, а что у вас происходит со студентом таким-то?
— Он исключен из института.
— Мы даже знаем за что, и у нас подготовлен материал для завтрашней публикации. Называется он так: «В рекруты за Гоголя»…
На другой день меня восстановили в институте.
А вскоре один мой однокурсник, проходя мимо деканата, услышал голос вернувшегося из экспедиции Герасимова: «Черт-те что творится… Как такое можно было допустить?! Да студентов, которые книжки читают, тем более русских классиков, надо на Доску почета вешать, а не из института выгонять!..»
Как показала жизнь, возвращение Аполлинера из экспедиции не один раз оборачивалось для меня его реакцией сродни заступничеству, иногда риторическому, а в другом случае, о котором я расскажу, решающему.
Закончив учебу во ВГИКе, я снял мультфильм «Жил-был Козявин» и должен был защищать им диплом. Однако руководство ВГИКа отказывалось принимать эту работу, усмотрев в ней признаки сюрреализма… Все ждали приезда заведующего кафедрой. Сергей Аполлинариевич Герасимов посмотрел работу, потрогал макушку средним пальцем руки и произнес: «Да, фильм имеет все признаки сюрреализма. Но вопрос в том, какова природа этого сюрреализма. В данном случае мы можем утверждать, что это наш советский сюрреализм. Так сказать, наш соцсюрреализм…»
Надо ли говорить, что после этих слов я был допущен к защите и получил отличную оценку.
…Но вот начались мои мытарства со следующим фильмом, «Стеклянной гармоникой». Раз за разом худсовет заворачивал сценарий, и казалось, этим замечаниям и придиркам не будет конца. После нескольких месяцев безуспешной борьбы я решился обратиться за поддержкой к Герасимову.