Иногда, когда что-то ладилось или нравилось, Гена широко улыбался и вскидывал руку, согнутую в локте, с ладонью, сжатой в кулак. Вскидывать руку Гена научился в суворовском училище, на занятиях по строевой подготовке. «И-и-и-раз!» — кричит шеренга, проходя мимо линейного, и вся «коробка», в которой шагает рота, вытягивается в струну, прижимая руки к корпусу и печатая шаг. «И-и-и-два!» — командует первая шеренга, и рука правофлангового взлетает к козырьку, отдавая честь.
Этот жест навсегда остался в мышечной памяти. Отдавать честь, обнимать плечо друга, держать стакан, тыкать одним пальцем в клавиатуру пишущей машинки — с этими движениями, казалось, Гена был рожден.
Я много думал о пластике Гены, о его жестах, о его речи, слегка заикающейся, о красиво извилистой, сопровождаемой движением руки — не всей руки, а только кисти, — и пришел к выводу, что все эти сложносочиненные и подчиненные предложения в его прозе — и есть его характер, его способ видеть людей, ситуации, природу и в итоге — его манера держаться и разговаривать.
Уже на первых курсах института Гена писал больше других, не только оригинально, по-своему трактуя рутинные задания, но и сверх программы. Он охотно показывал написанное друзьям, так что вскоре мы привыкли к его характерному округлому почерку и с нетерпением ждали новых рассказов и стихов.
<…>
Я сказал «с улыбкой» — оттого что она была свойством авторской речи. Чаще всего это была ироническая улыбка. Ирония, как и самоирония, была усвоена нашим поколением как защитная, можно сказать, гигиеническая реакция на ту замешанную на идеологии фальшь, которой была пронизана вся жизнь. Иногда эта ирония была горькой.
Однажды Гена принес рассказ про то, как мы, его друзья, провожаем его в последний путь. Начинался он с объявления в траурной рамке, помещенного во вгиковской газете «Путь к экрану»…
Видимо, в то же время были написаны стихи:
Туда же, в эту вгиковскую газету Гена и я написали — в порядке отчета о занятиях по марксизму-ленинизму (таково было неотменяемое задание нашего педагога Ивана Семеновича Пудова — про которого во ВГИКе говорили: «Иван Семеныч издавна носил в мозгах кусок газеты, — для агитации дана ему была газета эта») — заметку о «происках» так называемых югославских ревизионистов. <…> Не помню, была ли напечатана эта заметка с заголовком, в котором мы перефразировали строку из Пастернака: «Не время птицам петь»… Но помню — чтобы «творчески» подойти к заданию, мы поставили цель — избежать хотя бы единого живого слова, а оперировать только газетными штампами.
Майя Туровская призналась как-то: «Нашей задачей было не писать на советском языке». Она приводит рассказ Карела Чапека, персонаж которого мыслит исключительно штампами: «знамя — алое», «дуб — могучий» и т. д. Задачей критика было избежать расхожих выражений, которыми пестрели страницы советской прессы. Мы же со Шпаликовым поставили себе задачу, по-моему, не менее сложную, которая походила на трассу слалома: не употребить ни единого выражения из нормальной человеческой речи. Эту маску мы отрабатывали честно, по всем законам клоунады.
Впоследствии, думая о сценарии с лирическим героем по имени Хоть-бы-хны, мы собирались действовать по этому же принципу: материализовать в кадре устойчивые идеологические клише вроде «лить воду на мельницу империализма», «чужими руками жар загребать» и т. д.
Словесная игра увлекала нас. Однажды Гена получил задание: записать в виде режиссерского сценария эпизод вечеринки. Он обратился за помощью ко мне. Я как мог выполнил это задание, ввернув туда и что-то от себя. Например, один персонаж говорил, обращаясь к герою: «Ну и дуб же ты…» А влюбленная в героя девушка смотрит на него, и этот взгляд ложится на доносящуюся из соседней комнаты песню: «Кабы мне, рябине, к дубу перебраться…» Гене почему-то очень понравилась моя незатейливая выдумка, и он, получив за работу «отлично», тут же поделился со мной этой радостью.
Гена вообще обожал немедленно делиться тем, что его волновало, что он придумал, или написал, или прочитал. Однажды он позвонил мне в коммунальную квартиру среди ночи и сбивчивым от волнения голосом заговорил: «Слушай, я только что написал стихи. По-моему, гениальные». И стал читать: