— Стихи гениальные, — подтвердил я.
В то время нам было по семнадцать-восемнадцать лет, многого из классики мы прочитать еще не успели. Гена прочел Тютчева раньше меня. Но поразительным в этой истории было то, что я, уже не раз слышавший из его уст его стихи, ничуть не удивился вероятности того, что и только что услышанное мною было сочинено Геной. Это комплимент не столько ему, сколько Тютчеву, такой остроте зрения, такой высокой образности и свежести языка мог позавидовать любой современный поэт.
Годы нашей учебы были отмечены бурными событиями как в международной, так и внутрисоюзной жизни, не говоря про жизнь институтскую.
К первой относятся, прежде всего, события в Венгрии. Наши власти закручивали гайки, слегка развинченные во время «оттепели». Тогда в ходу был такой каламбур: «Мы закурили трубку мира, когда зарыли труп кумира». Закрыли вгиковский журнал, в котором мы собирались в неформальном ракурсе освещать студенческую жизнь и все происходящее вокруг. В редколлегию журнала входили: Наум Клейман, мы с Геной, Коля Немоляев и Миша Колесников с операторского факультета, а также Алик Кафаров. Последнего, говорят, куда-то вызывали, после чего он исчез из института. <…> Исчез на несколько дней и Гена. Вернувшись, он заявил, что при содействии дяди, занимавшего высокий пост в штабе Минобороны, он оказался в «горячей точке» в Будапеште, куда он якобы летал на военном самолете. И очень подробно рассказывал о драматических событиях на улицах венгерской столицы.
Говорил ли Гена правду — понять было невозможно. Более того, я уверен, что ему самому порой трудно было отличить собственный вымысел от правды. Поэтому мы так и не смогли достоверно узнать, был ли он в тот раз в Венгрии и был ли, как он утверждал позже, в Конго. Тогда вся страна говорила о злодейском убийстве конголезского лидера Патриса Лумумбы, а скорый на выдумку и при этом весьма циничный народ сложил стишок: «Был бы ум бы у Лумумбы, был бы Чомбе — ни при чем бы».
Одно время друзья Гены уверовали в то, что ему удалось познакомиться с Пастернаком, чьи стихи из романа и сам роман были тогда нами читаемы (стихи в журнале, роман — в списках) и боготворимы. Гена показывал фотографию Пастернака с надписью, сделанной на оборотной стороне снимка почерком, казавшимся до боли знакомым: «Дорогому Гене Шпаликову на память. Борис Пастернак».
Усомнились мы в подлинности Гениной дружбы с Пастернаком лишь тогда, когда в следующий раз он с гордостью показывал фотографию Хемингуэя с надписью по-русски все тем же почерком: «Дорогому Гене на память от Эрнеста»…
Во ВГИКе практиковались встречи с известными мастерами кино. Чаще всего они проходили в комплекте с премьерным показом фильма. Вот и Григорий Васильевич Александров привез на суд молодых коллег свой «Русский сувенир». Нынешнему читателю стоит напомнить, что Александров, увенчанный всевозможными наградами, включая Сталинские премии и регалии, входил в число всего лишь нескольких «столпов» кинематографа, авторитет которых считался непререкаемым. После просмотра состоялось обсуждение. Кто-то робко хвалил «новое достижение» маститого режиссера, кто-то мямлил что-то маловразумительное.
Но вот на трибуну стремительной походкой вышел Шпаликов. Его речь была краткой, она состояла из одной-двух фраз. Примерно таких: «По-моему, такое кино рассчитано только на дураков. И вообще, время конъюнктурщины в искусстве закончилось. Сегодня делать такое кино стыдно».
И так же стремительно сошел с трибуны.
На трибуну поднялся Александров. Он мог бы ответить юному коллеге словами Расплюева из пьесы «Смерть Тарелкина»: «Врешь, купец Попугайчиков! Не прошло еще наше время!» — и был бы прав.
Но, будучи в жизни человеком не столь прямолинейным, он пустился в пространные демагогические оправдания. И только в тот момент, когда кто-то в зале попытался продолжить с ним спор репликой с места, вдруг стукнул кулаком по трибуне и — не вскрикнул, а как-то пронзительно, как паровозный гудок, взвизгнул: «Не перебивать меня!..»
Однажды во ВГИКе был объявлен конкурс на лучшую пьесу. Победителю полагалась денежная премия и средства для постановки пьесы на сцене студенческого театра. Пьеса появилась буквально через несколько дней. Гена вручил мне рукопись, переплетенную в плотную обложку из синего коленкора. На первой странице было написано: «Гражданин Фиолетовой республики». Достойных конкурентов у Шпаликова не нашлось. Передавая мне пьесу, он объявил, что ставить ее должен я — таково условие победителя конкурса, которое он согласовал с оргкомитетом.