Я приступил к репетициям со студентами младшего курса, где мастером был Г. Козинцев. Автором эскизов декораций был В. Левенталь. Но вскоре выяснилось, что никто и ничем обеспечивать нас не собирается. Видимо, устроители конкурса очень надеялись, что желающих в нем участвовать попросту не найдется.
Я выступил на институтском собрании и произнес слова, которые Гена потом повторял не один год: «Нехорошо получается, — сказал я, обращаясь к руководству, — драматургу обещали деньги, а денег не платят…» Слово «драматург» применительно к себе Гена явно не ожидал услышать. Сдавая экзамены по истории русской и зарубежной литературы, он усвоил, что драматургами были Гоголь, Грибоедов, Островский, Шекспир… На худой конец, братья Тур. Но чтобы он, Шпаликов, был удостоен этого звания публично — это, видимо, не укладывалось в его сознании.
Сколько раз потом в ответ на мой вопрос, как его дела, он отвечал: «Драматургу обещали деньги, а денег не платят…»
В пьесе было много смешного, вроде истории с главным героем — наследным принцем, который страдал водобоязнью. Принц избегал воды и поэтому никогда не мылся. Но однажды придворным все же удалось затащить его в бассейн… Кстати, одним из любимых занятий Геннадия Федоровича было посещение Сандуновских бань с купанием в бассейне. Приходилось мне с ним плавать и среди зимы в парах морозного воздуха над подогретой водой в открытом бассейне «Москва» — на месте разрушенного большевиками в свое время храма Христа Спасителя и не построенного ими же, хотя и спроектированного на этом месте Дворца Советов.
Так вот, искупавшись в бассейне, герой пьесы «Гражданин Фиолетовой республики», он же принц, отдает приказ: «Казнить всех придворных!» — «Помилуйте, но за что?» — восклицают придворные. «Почему мне раньше не сказали, как я люблю мыться!»
Была в пьесе и песня. Она всем нравилась, особенно эти ее слова:
Кончалась песня словами:
Оказавшись на практике в Ленинграде, я взял на себя инициативу и отнес единственный (рукописный) экземпляр пьесы Николаю Павловичу Акимову, художественному руководителю Театра комедии. Николай Павлович сказал, что прочтет пьесу, если ему предоставят печатный экземпляр. Своими подчеркнуто сдержанными, я бы сказал, робкими жестами и отчасти внешностью добрейший Николай Павлович почему-то вызвал у меня ассоциацию (которую он явно не заслуживал) с гоголевским Башмачкиным. Я написал об этом Гене, а он, вместо того чтобы укорять меня, дурака, за то, что не отличил сверхделикатности от робости, очень воодушевился моим сравнением. И когда речь заходила о Питере, Гена спрашивал: «Ну, как там наш Башмачкин поживает?»
<…>
Способности Гены как драматурга не только кинематографического, но и театрального подтвердились еще раз уже в семидесятые годы. Вместе со своим вгиковским учителем Иосифом Михайловичем Маневичем Гена написал пьесу о декабристах, которую в Театре Советской Армии ставил известный режиссер Леонид Хейфец. Кстати, темой декабристов Гена был увлечен до конца жизни. Он и для кино пытался написать на этом материале сценарий, который должен был ставить С. Ф. Бондарчук. И я храню свидетельство этого Гениного увлечения — подаренную им книжку «Роман Каховского».
Пьесу Шпаликова и Маневича, а потом и спектакль цензура театральная и военная просила переделать из-за «неубедительности финала».
Гена жаловался на притеснения цензуры и не знал, чем кончить пьесу. Но однажды позвонил, сказал, что надо срочно увидеться. <…> Не помню, был ли это какой-нибудь сквер, кафе или простая забегаловка (хотя я и пытался составить топографию мест наших встреч, покрывавшую значительную часть Москвы и отчасти Подмосковья). Но помню мизансцену, характерную для таких случаев: Гена открывает бутылку зубами… Он всегда это делал, надо ли было потрудиться над пластмассовой винной пробкой, металлической водочной с хвостиком, за который надо было ухватиться и дернуть (пробка походила на бескозырку с ленточкой: «А сыну отдай бескозырку…» — пел в это время напарник со стаканом наготове), или рифленой пивной.