Разливая, Гена обратился ко мне: «Слушай, как тебе такой конец: на опустевшую сцену выходит Герцен. Он сладко потягивается и отряхивает с сюртука и панталон перья и пух от перины. Не прекращая этого занятия, он подходит к колоколу, который висит сбоку от кулисы, и ударяет в него… И тут из кулис, из дверей в зале, отовсюду появляются мужики в армяках, мастеровые в поддевках, бабы в сарафанах и фартуках с народными узорами… Словом, „декабристы разбудили Герцена, а Герцен разбудил народ“ — эти ленинские слова знает каждый школьник. Так что смысл этой сцены будет ясен каждому». — «Особенно будет рад цензурный комитет», — бестактно съязвил я.
<…>
Дело кончилось тем, что спектакль сняли. Но образ великого революционного демократа, смахивающего спросонок пух с бороды, возникал в моем сознании не раз, когда я слышал какое-либо высказывание пролетарского вождя, приводимое как неопровержимый аргумент и истина в последней инстанции…
Но вернемся снова во ВГИК.
Гена — всеобщий любимец. У каждого из нас были свои друзья. Но как-то так случилось, что большинство из них были нашими со Шпаликовым общими друзьями.
Он был, без сомнения, самым притягательным среди людей нашего круга. А круг этот можно было бы описать словами любимого Шпаликовым, как и многими из нас, Ю. Н. Тынянова, писавшего о декабристах: «Люди двадцатых годов с их прыгающей походкой…»
<…>
Имя Гены было как бы паролем в отношениях с друзьями и для опознавания новых знакомых. Помню, однажды мы повстречались в метро, на эскалаторе, с Мишей Ромадиным. Один из нас спускался, а другой поднимался наверх. И каждый из нас мог успеть выговорить — прокричать лишь одну фразу. И вот этой фразой было не «Как живешь?», «Как дела?», «Ну как тебе „Спартак“?», а «Как Генка? Генку давно видел?» — «А ты?».
<…>
…Он ходит в широком пальто из прорезиненной материи — из такой шьют куртки для летчиков. Кепка набекрень — и портрет Альбера Прежана из фильма Рене Клера «Под крышами Парижа» готов. Мы увлекаемся французским кино: Рене Клер, Жан Ренуар, Робер Брессон, Марсель Карне… И, конечно, Жан Виго. «Аталанта» — один из самых любимых наших фильмов, таинственную магию которого никто передать не в состоянии. Этому фильму и барже под этим названием передал зримый привет Гена Шпаликов в «Долгой счастливой жизни». А мне подарил фотографию этой баржи с характерной надписью: «Шпаликов, Виго дарят».
В огромных карманах Генкиного пальто всегда были книги. Читал он много и быстро. Классику и современную литературу, писателей, чьи книги были запрещены, а жизни так или иначе загублены при Сталине.
— Помнишь, как у Бабеля? — мог вставить Гена посреди разговора. — «Мир представлялся ему цветущим лугом, по которому гуляют лошади и прекрасные женщины…» Или это: «В комнату вошла горничная, в глазах которой окаменело распутство…» А у Олеши, кажется, так: «Пятнистый платан похож на шкуру оленя, остановившегося посреди солнечной поляны…»
Позже в «Новом мире» появился роман В. Катаева «Святой колодец». Вещь поражала свежестью и артистизмом. Прочтя роман, Гена решил написать Катаеву письмо…
Мы горячо интересовались не только тем, что кто из нас пишет, но и тем, кто что читает. У меня с Геной — и, думаю, не только у нас, — был, кроме Пушкина, еще один любимый автор — Николай Васильевич Гоголь. Я полюбил этого писателя еще в школьные годы, тогда же купил у букиниста четырехтомное собрание материалов к биографии Гоголя; по его повести «Портрет» писал вступительную работу во ВГИК…
И вот при очередной встрече рассказываю Гене историю, вычитанную у Вересаева в его книге «Гоголь в жизни», о том, как Гоголь собирался в заграничное путешествие. Нанять экипаж ему было не по карману, и он решил присоединиться к еще не знакомому компаньону, собирающемуся путешествовать в том же направлении. С этой целью Николай Васильевич составил объявление: мол, такой-то готов нанять экипаж на паях с кем-то, при этом обязуется не докучать попутчику разговорами и что-то в этом роде. Если бы вы видели, как преобразилось лицо Гены при этих моих словах. В этот момент он просто перевоплотился в Николая Васильевича и только переспрашивал меня: «Как-как он написал? Обязуюсь хранить молчание во все время пути? Не произнести ни слова? Так и написал?..»