Благодаря Гурвичу сохранился в его мастерской на Кирочной (кстати, в прежние времена это была мастерская Л. Бакста) и отцовский холст «Сибирские партизаны». Эта большая картина (3×4 м), намотанная на вал, была заложена где-то под плинтусом и, пережив блокадную лихую пору, через несколько десятилетий явленная в отличной сохранности, выставлялась в конце 1980-х годов в Русском музее, где теперь и находится.
После ленинградского Дома печати работы отца выставлялись вновь лишь спустя полвека — на выставке в Московском горкоме графиков, затем в Выборге, на выставке учеников Павла Филонова. В том, что работы отца привлекли к себе внимание специалистов, — большая заслуга ленинградского искусствоведа Е. Ф. Ковтуна.
Отец умер 24 сентября 1987 года, не дожив полмесяца до выставки филоновцев в Московском центре современного искусства. Подобная же выставка была организована и в Ленинграде. А спустя еще немного времени в Питере и Москве триумфально прошли выставки работ самого Филонова. Такой же успех сопутствовал и выставке в Дюссельдорфе «Филонов и его школа», где также были представлены работы отца.
Наконец, в 2007 году состоялась персональная выставка отца в Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Москве и в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге.
В предисловии и комментариях к «Дневникам» Филонова, вышедшим в издательстве «Азбука» (Санкт-Петербург, 2001), Е. Ковтун писал об отце:
Юрий Борисович Хржановский был талантливым живописцем и музыкально одаренным человеком. Т. Глебова вспоминала: «На окне у него стояли подобранные банки и бутылки, на которых он мастерски разыгрывал джаз». Позже он много занимался цветомузыкальными проблемами. Его монументальный холст «Сибирские партизаны» — одна из лучших картин, созданных для Дома печати. Она написана с огромной экспрессией примитивизма, с какой-то первобытной силой. Художник отмечал: «Лично я рассматриваю примитивизм очень широко, как одну из лучших форм самовыражения на все времена — от неолита до лубка… от негритянской скульптуры до скульптуры Генри Мура, рисунков Матисса, Леже и, конечно, во все времена человечества — детских рисунков…» На выставке в Дюссельдорфе работы Ю. Хржановского были среди лучших написанных учениками Филонова.
Далее Е. Ковтун приводит отрывок из присланного отцом письма:
Мы все, тогдашние ученики его, лишь отсвечивали от-раженным светом, озаряемые величием его интеллекта, его жертвенностью и магнетизмом духа, биотоки которого заряжали нас даже вне непосредственного общения с ним. «Дай дорогу аналитическому искусству!» — таков был девиз Филонова. Глубоко убежденный в этом своем кредо, мечтая о музее аналитического искусства школы Филонова, никому не продавая своих картин-шедевров, ведя аскетический образ жизни, живя впроголодь, нещадно куря махорку, держа кисть прокуренными пальцами, он писал, писал и писал свои изумительно сотворенные картины, говоря, что они всего-навсего лишь «сделанные». Таким Филонов живет во мне по сей день.
Вот еще кое-что, что знаю и помню об отце.
Во время войны наша семья жила в эвакуации в Иркутске. Отец колесил по фронтам и госпиталям, всего лишь раз или два заехав на побывку к нам на несколько дней.
Как-то пошли мы с отцом за водой. Колонка была во дворе. Почему вода не замерзала зимой, непонятно, дело было именно зимой, как сейчас помню.
Отец поставил ведро под струю, которая сначала жиденько проглиссандировала по жестяному дну, а затем, по мере того как отец налегал на металлическую рукоятку насоса, стала менять ритм — с порывистого на равномерный — и тональность — с низкой, «жестяной» на все более высокую, «водную».
Отец качал, я вертелся поблизости и в какой-то момент сунулся ему под руку, и это был именно тот момент, когда рука рывком пошла вверх, и стальной конец рычага звезданул меня в глаз…
Самое странное заключалось в том, что боли я в тот момент не почувствовал: то ли дала себя знать анестезия природной заморозки, то ли подсознательно сработал принцип, укоренившийся во мне, видимо, с самого раннего возраста, — реагировать не по факту, а по намерениям исполнителя, — а в этом случае злой умысел начисто исключался. Но, может быть, я не почувствовал боли сразу еще и потому, что отец тут же кинулся ко мне, он был испуган больше моего и, убедившись, что глаз остался невредим — ссадина пришлась на бровь, — разразился потоком утешений и посулов. Собственно, посул мне и запомнился — и как одно из самых сладостных в мире обещаний, и как его не менее замечательное воплощение.