Пел Гена песни не только на свои стихи, но и на стихи других поэтов. Особенно любил пастернаковское «Засыпет снег дороги…» А в стихах Цветаевой, исполняемых под собственный гитарный аккомпанемент, после строчки «Целоваться я не стану с палачом» добавлял собственную: «и с товарищем его со стукачом».
Вспоминая о замысле сценария про Хоть-бы-хны, не могу не назвать еще одного нашего любимого героя. Вернее, двух. <…>
Дело в том, что время от времени на глаза нам попадались популярные во все времена книжечки — собрания так называемых мудрых мыслей. Как правило, они состояли из высказываний философов и писателей вроде знакомого нам Монтеня, Лабрюйера, Ларошфуко, Гёте и др. И вот, среди имен известных в разных изданиях стали попадаться имена, которые мы не могли да, признаться, и не очень-то старались отыскать ни в одной из энциклопедий. Этими мудрецами были некие П. Буаст и К. Берне. Не помню, чему они поучали читателей, но помню, что мы затеяли и длительное время практиковали игру, смыслом которой было приписывание разных мыслей — как неглупых, так и абсолютно дурацких — этим самым П. Буасту и К. Берне. И хотя по созвучию нам, казалось бы, должно было быть ближе имя второго, особенно часто всплывало имя первого. Оно сделалось в нашем общении нарицательным.
Как говорят до сих пор: «Кто за тебя сделает то-то и то-то? Пушкин, что ли?», так мы все валили на П. Буаста. На какое-то время он стал для нас тем, что называется «наше все».
Наша институтская жизнь плавно перешла в производственную. Диплом мне предложили — в порядке эксперимента — делать на студии «Союзмультфильм». Это было неожиданное предложение, и я не сразу на него согласился. Все решила тема: мне были предложены на выбор несколько сказок М. Салтыкова-Щедрина. Шпаликов согласился написать сценарий. Художник А. Бойм уже начал работать над эскизами…
Как вдруг является Гена в своем пальто и достает из кармана книгу сатирических сказок Лазаря Лагина, автора популярного «Старика Хоттабыча».
«Прочти-ка вот это», — протягивает он мне книгу, раскрытую на сказке «Житие Козявина».
Сказка действительно оказалась замечательной. И хотя бюрократы и подлецы, описанные Щедриным, оказались воистину бессмертными — это нас и привлекало в экранизации его сказок, — возможность сделать сатирический фильм на современном материале выглядела предпочтительней. Мы только решили, что конец будет другой: герой не будет умирать, как в сказке, ведь тип этот — неумирающий.
Когда Гена приходил к нам на «Союзмультфильм», вся студия сбегалась посмотреть на живого героя, обруганного самим Хрущевым (Г. Шпаликову и М. Хуциеву, как и А. Вознесенскому, и Э. Неизвестному, и другим художникам — «пидарасам», как их обозвал тогдашний вождь, очень от него досталось).
Я в то время в ожидании самостоятельной постановки работал ассистентом у Хитрука на фильме «Каникулы Бонифация». Со Шпаликовым и Алимовым — художником «Бонифация» — мы весело проводили время, посещая репетиции в Московском цирке, любуясь лошадьми и наездницами (я позаботился о том, чтобы для съемочной группы добыть пропуска на посещение репетиций). <…>
Как-то Гена читал мне свои стихи — это было у него дома в Черемушках, «в квартале экспериментальном». Не помню почему, но о стихах я отозвался довольно прохладно.
Гена добродушно улыбнулся и спросил, не схожу ли я в магазин за вином. Нам предстояло написать заявку к «Козявину».
У Гены были две любимые реплики из «Дней Турбиных» (цитирую по памяти): «Нечто можно селедку без водки кушать?» и «Лена ясная, пей белое вино…»
В тот раз более актуальной оказалась вторая — селедки в доме не было. «Надень мое пальто, там в кармане деньги», — сказал Шпаликов, а сам сел за машинку. Когда я вернулся, он усадил меня рядом, обнял за плечо и пододвинул мне лист с напечатанным текстом. Я прочел: «Андрею — с нежностью». И дальше: