Илья сразу же оценил это преимущество балтийского побережья. Оказавшись у кромки воды, он сделал большой забег по кругу радиусом метров в сорок, вздымая фонтаны брызг, и, возвращаясь в исходную точку, широко раскинул руки с возгласом: «Как я распространился!»
…Илья просил Давида Самойловича почитать стихи, а он при этом ставил условие:
— Если ты съешь кашу, которую я сам готовил, мы на войне ели такую кашу, конечно, не совсем такую — я готовлю лучше, — тогда почитаю…
Я же с Самойловым познакомился раньше, в начале 1968 года. Произошло это в клинике глазной хирургии им. Гельмгольца. Там лежал с травмой глаза, полученной во время съемок фильма «Веселые расплюевские дни». Эраст Павлович Гарин. И там же лежал Давид Самойлович — у него была глаукома, и ему их общий доктор по имени Роза назначила уколы магнезии, чтобы снизить глазное давление. Гарин с Самойловым сблизились на почве общих проблем с глазами, и я, навещая Гарина, часто находил его беседующим с Самойловым. Э.П. познакомил нас. Я был приобщен к их беседам, одна из которых заключалась поэтическим экспромтом Д.С.:
Д. С., кроме замечательных стихов, писал и прозу. Как-то я узнал о предстоящем выходе его книги о русской рифме. Мне захотелось прочитать эту книгу, и я обратился непосредственно к автору, чтобы узнать, когда книга выйдет и где ее можно будет приобрести.
— Приходи ко мне, я тебе ее подарю, — сказал Д. С.
Я воспринял это приглашение как бессрочное и, закрученный вихрем текущих дел, решил отложить поход к поэту.
Это была одна из моих ошибок, которые я не могу себе простить: помимо возможности получить книгу из рук автора, я обделил себя другой, не менее ценной возможностью — беседовать с одним из умнейших современников. А в том, что Д.С. был таковым, может убедиться каждый, кто даст себе труд познакомиться с дневниками Самойлова, изданными его вдовой Галиной Медведевой под названием «Поденные записки».
Вообще же книга, которую вы держите в руках, могла иметь следующий подзаголовок: «Неполный свод ошибок, о которых автор не перестает сожалеть».
…Вскоре после нашего разговора Д. С. снова уехал в Эстонию. Он умер после одного из выступлений от сердечного приступа. Говорят, последними его словами были: «Все хорошо!»
Вспоминая людей, близких моему сердцу, о которых я мог бы сказать пушкинскими словами «друзья души моей», я подумал о том, что с такой же любовью мог бы вспомнить иные реалии своего детства и юности — топографические, событийные, мелодические…
Например, клетку с кроликами на Пироговке возле поликлиники, где надо было сдавать на анализ кровь. Это была чрезвычайно неприятная процедура, когда из большого, толстого металлического стержня тебе выстреливали в нежную подушечку пальца острой иглой, после чего в месте прокола появлялась капля крови и медсестра, нажимая на раненое место, трубочной «высасывала» из тебя кровь. Утешением после этого было свидание с кроликами и возможность покормить их заранее припасенной для этого капустой или морковкой…
Или небольшой кинотеатр на улице Бурденко — кажется, он назывался «Клуб научных работников», где, уже в более позднем возрасте, можно было посмотреть фильмы про английского короля Генриха с Чарльзом Лоутоном в главной роли, про Рембрандта, про трех мушкетеров, комедии с Диной Дурбин, «Судьбу солдата в Америке» и даже эйзенштейновского «Александра Невского».
Шекспир был прав: «из ничего не выйдет ничего». Не на пустом месте возник Булат Окуджава. Любовь слушателей, приступом настигшая его в конце пятидесятых, возникла как продолжение любви к сердечным интонациям лучших советских песен.
«Вы слышите, грохочут сапоги», — пел Булат, а в памяти слушателей эхом отзывалось:
Или: