А посреди комнаты стоит телевизор, и по нему показывают выступление пионерского хора. Звук при этом отсутствует. Пионеры только раскрывают рты синхронно и беззвучно, как рыбы…
Музыку к фильму писал композитор Николай Сидельников. В фильме не так уж много звучит оригинальной музыки, но у вас складывается ощущение, что весь фильм ею наполнен, настолько он музыкален в пластике изображения, в монтаже, в композиции.
(Колю Сидельникова, к сожалению, ушедшего из жизни в довольно молодом возрасте, я помню по встречам в гостях у нашего общего друга, композитора Альфреда Шнитке. Он блистал в разговорах, остроумием и дружелюбием умел расположить к себе, а Шнитке часто повторял любимую поговорку Сидельникова: «А *ули улей, когда пчел нет…»)
Впервые я смотрел «Заставу Ильича» на студии Горького. Картина была обречена на доделки, поправки и прочее. Словом, считалось, что фильм еще не готов, находится в работе и только под этим предлогом он мог быть показан на закрытом просмотре. И я помню первое поразившее меня ощущение — где-то я уже однажды его испытывал.
Возможно, то, что я сейчас скажу, кого-то удивит, хотя для меня в этом сопоставлении нет ничего удивительного. Незадолго до этого, в зале ленинградского Дома кино, я присутствовал на просмотре — тоже, кстати, по существу закрытом: только один сеанс и только для членов Союза кинематографистов (не помню, кто меня тогда провел, но помню, что моим соседом в очереди в гардероб после просмотра был Георгий Александрович Товстоногов, восторженно фыркавший, как конь, пришедший к финишу первым).
В Доме кино тогда показывали «Сладкую жизнь» Феллини. И вот это ощущение завороженности непрерывно льющейся мелодией, свободой, с которой автор вместе со своими героями проживает не казенную, подчиненную «моральному кодексу советского человека» (ведь был такой!), а свою единственную, веселую и печальную, то беспечную, то обремененную какими-то очень человечными заботами жизнь, — разговаривая так, как разговаривают в жизни молодые люди, понявшие, что ирония — лучший способ внутреннего противостояния фальши и лжи, и фильм поэтому не скован жесткими рамками традиционного сюжетосложения, — это ощущение посетило меня в маленьком просмотровом зале Киностудии им. Горького. И напомнило то, другое, сохранившееся в памяти от ленинградского просмотра.
Подобные же ощущения, я помню, высказывал и Булат Окуджава, посмотревший «Заставу» еще до меня, — тогда он к своим словам прибавил и слова Виктора Некрасова о фильме, радовавшегося тому, что авторам удалось обойтись без умудренного жизнью усатого рабочего, передовика производства, который бы учил уму-разуму молодых героев фильма.
(Эти слова припомнил Некрасову Никита Хрущев, топавший ногами и грозивший кулаком и авторам фильма, и вступившемуся за них писателю, автору замечательной книги «В окопах Сталинграда».)
Почему-то считается, что всякий, кто подвизается на ниве искусства, является интеллигентным и культурным человеком. Но это далеко не так. Считаные единицы работающих в искусстве являются людьми культурными в подлинном значении этого слова, то есть несут в себе память и представление о высших достижениях культуры на протяжении столетий. Причем в самых разнообразных областях. Хуциев был человеком высокой культуры. Он не просто великолепно знал музыку — он ею жил. Так же как литературой и живописью. Сейчас я сожалею о том, что, общаясь с ним на протяжении десятилетий, я так и не задал ему ни одного вопроса о непостижимых для меня тайнах его искусства. Например, о том, сразу ли он набрел на цитаты из музыки Баха в исполнении «Swingle Singers» в «Июльском дожде», где так великолепно меняется ритм в зависимости от того, как движется камера, снимающая виды Москвы. Монтировал ли он эти планы под музыку или подложил ее под смонтированное изображение. В любом случае эффект получился магический.
И когда я в очередной раз смотрю тот же «Июльский дождь», я жду момента, когда будет происходить разъезд участников пикника, автомобильные фары высветят стволы берез и они поплывут в медленном кружении под звуки «Ноктюрна» Шопена…