Однажды мы с Машей стали свидетелями «выступления» Марлена в качестве замечательного исполнителя народных песен и оперных арий — при весьма необычных обстоятельствах. Все мы, а также две художницы, участницы моего фильма по сценарию Тонино Гуэрры «Лев с седой бородой», были приглашены на кинофестиваль в Римини. Выбрав день, свободный от просмотров, мы отправились в соседнюю Равенну, чтобы осмотреть всемирно известные достопримечательности этого города. Первой из них оказался мавзолей императора Теодориха, находящийся недалеко от железнодорожного вокзала. Мавзолей представляет собой ванну из порфира бордового цвета под низким мраморным сводом, по форме напоминающим садовую беседку. Разговаривая между собой, мы заметили, что пространство под сводами обладает удивительным эхом.
И тогда Марлен, как персонаж рассказа Тургенева «Певцы», взял какую-то протяжную ноту. Девушки подхватили. И вот уже три голоса — мужской баритон и два женских — взвились ввысь и наполнили небольшое пространство с почти тысячелетней историей переливами, взлетами и скатывающимися, нисходящими мелодиями. Причем партия «примы» в этом трио принадлежала Марлену.
Я с необычайной грустью, как будто бы это был мои замысел и моя несбывшаяся мечта, думаю о несостоявшемся фильме Хуциева о Пушкине.
Во время работы над «Заставой» и до всем известного печального «развода» Хуциев и Шпаликов дали клятву не делать этот фильм друг без друга. Зная, что и Шпаликов был захвачен этим замыслом и даже писал к нему какие-то заготовки, я грущу еще больше о неслучившемся фильме, ибо не сомневаюсь, что это было бы великим событием в нашей культуре.
Слышали ли вы, как Марлен Хуциев читает стихи Пушкина? Как он говорит о нем? Как он читает стихотворение Лермонтова «Когда волнуется желтеющая нива»? Он читает его так, как будто бы эти волшебные слова и это чувство, которое выражено в этих словах, родились сию минуту в голове и в сердце самого чтеца.
Нам сейчас, как это часто бывает с современниками, трудно оценить ту уникальную роль, которую сыграл Марлен Хуциев, причем не только в кинематографе — во всем нашем обществе, с такими усилиями и с такими потерями на этом пути пытающемся стать гражданским.
Хуциев учил нас дышать и творить свободно, и то, что он в своих фильмах не чурался прямо высказать свои симпатии к великим идеалам, в которые поверили Маяковский, Эйзенштейн, Мейерхольд и которые стали лишь декорацией и прикрытием для циников и спекулянтов во власти, никогда не имело характера и даже оттенка ангажированности, ибо шло от сердца.
Поэтому в кино именно Марлен Хуциев, а не великий режиссер и страстотерпец Андрей Тарковский будет у многих ассоциироваться с идеями лучшего периода из всего, что пережила страна во второй половине XX века, — эпохой шестидесятых годов…
Я познакомился с Хуциевым в 1966 году во ВГИКе: он был председателем Государственной экзаменационной комиссии, оценивавшей дипломные работы выпускников. Мультфильм «Жил-был Козявин», в титрах которого Хуциев увидел фамилию Шпаликова, ему понравился, о чем он сообщил мне тут же, при выходе из просмотрового зала, и при этом спросил:
— А вы можете объяснить мне, что делает режиссер в мультипликационном кино?
— В принципе, все то же, что и в игровом. Правда, ему не нужен мегафон, чтобы командовать: «Мотор! Начали!» А мультипликаторы — те же актеры, только в их распоряжении другие средства выразительности…
Кажется, мое объяснение удовлетворило Марлена. Спустя какое-то время он предложил мне познакомиться с увлечением его сына Игоря, который мастерил миниатюрные вещи из пластилина. Я же, в свою очередь, обращался к нему за советами, в которых он мне никогда не отказывал, в частности зная о его интересе к Пушкину и всему, что было с ним связано, просил его консультаций по сценарию «Путешествия в Арзрум».
М.М., надо сказать, был не чужд всему тому, что обыкновенно сопровождает жизнь художника. Особенно если художник пребывает в статусе легенды и всеобщего любимца. Поэтому некоторые наши встречи, имевшие в предмете разговор о творчестве, назначались Марленом в общественных местах, включая рестораны. При этом порой при наших встречах присутствовал кто-то из поклонников мастера — иногда в виде длинноногих красавиц, обществу которых маэстро всегда был нескрываемо рад.
Годы шли, и они сближали нас не только в плане творческих и человеческих интересов, но и в плане географическом: в 1986 году мы оказались соседями по лестничной площадке в доме Союза кинематографистов на Васильевской улице. Часто, встречаясь у лифта, у подъезда, во дворе, я слышал от Хуциева одну и ту же фразу: «Андрей Юрьич! (вариант: „Андрюха!“) — надо свидеться!» — «Марлен, дорогой! В любое время! Все, что нужно для беседы, давно припасено и ждет этого часа!..»