В православии Альфред получил имя Алфей, что значит «перемена». Божий промысел вел его и в этом: трудно представить себе более полное единение содержания и формы, сути и выражающего ее созвучия. Первоначальная «диалексика» (а по признанию композитора, для которого и немецкий, и русский были с детства родными языками, это двуязычие во многом подспудно влияло на характер его мировосприятия, как впоследствии — на характер творчества) привела его к столь же естественному ощущению диалектики и, можно сказать, непрерывной чреды перемен. Алфей, сохранивший в себе основу первого имени — Альфред, чудесным образом отзывается и Орфеем, и арфой, и феей, и Амадеем…
…Когда-то Генрих Гейне, которого сближает с Альфредом Шнитке не только внешнее сходство, но и сходство происхождения и судьбы, нашел слова, чтобы выразить свои отношения с действительностью: «Мир раскололся, и трещина прошла через мое сердце». Сочинять такую музыку, какую сочинял Альфред Шнитке, мог только человек с подобным самоощущением. В этом смысле к Шнитке полностью применимо и свойство, которым определил Достоевский уникальность пушкинского дара: «всемирная отзывчивость». Здесь одного сострадания может оказаться недостаточно. Хотя я хотел бы выделить именно это свойство Шнитке. Его обостренное сочувствие, сострадание, которые испытали на себе, я думаю, все близко знавшие этого человека, заставляли его воспринимать чужую боль как свою собственную.
Так, помнится, когда произошли известные драматические события в Вильнюсе, Альфред отложил все свои дела и планы, ибо не мог не откликнуться на эту трагедию: он написал сочинение для Литовского камерного оркестра, которым руководил его друг Саулюс Сондецкис.
Медные трубы славы он прошел так же бесстрашно и стойко, как «огонь» и «воду» многолетних запретов и несправедливых критических нападок.
Шнитке никогда не производил впечатление человека «не от мира сего», хотя и выражение «прочно стоит на земле» также не напрашивалось само собой как наиболее для него характерное. Но, наблюдая Альфреда, слушая его музыку, я невольно ловил себя на ощущении какой-то особой ауры, исходившей от него как свидетельство некоего высокого его избранничества. «Он прилетал лишь однажды» — не раз в общении с Альфредом Шнитке и его музыкой мелькало у меня в голове название одного из рассказов Р. Брэдбери…
…Как-то, в концерте, слушая одно из его сочинений, я вдруг с пронзительной ясностью представил себе картину последних дней Спасителя и всех его мук на крестном пути. После концерта я сказал об этом Альфреду. Он улыбнулся своей обычной улыбкой — а надо сказать, более светоносных глаз, особенно когда они смеялись, природа, по-моему, не создавала — и сказал: «Именно это я и имел в виду…»
Я думаю, что почти каждое сочинение Шнитке имеет в основе своей этот сюжет — речь идет не о программности музыки, а о том, что композитор говорил на своем языке всегда о самом главном: о жизни и смерти, о любви и предательстве, о сострадании и жестокости, о том, что «ход веков подобен притче / и может загореться на ходу…»
…Да, я могу сказать, что среди всех, кого я знал, это был один из самых трагических людей. Но я могу сказать, что это был один из самых светлых людей, безусловно, и один из самых тонко чувствующих юмор людей. Ну а что касается трагического восприятия, мне кажется, что его основу очень точно выразил Иосиф Бродский, с которым они сошлись в Нью-Йорке незадолго до последней болезни Альфреда. И я знаю, что они как-то очень тепло друг к другу отнеслись и Бродский подарил Альфреду собрание своих сочинений. Альфред в каждом томике сделал пометки и просил Ирину во время последней своей болезни ежедневно читать ему эти стихи. Возможно, у него был какой-то замысел, связанный с этими стихами. Так вот, Бродский сказал, как вы помните, примерно так: «В конце концов, каждый из нас находится в ужасном положении, ибо каждый из нас знает, какой конец его ожидает, чем все кончится…» Вот Альфред, конечно, ни на минуту этого не забывал, как, наверное, и должно всякому мыслящему и чувствующему человеку. Но в нем это чувство было очень обостренным…
Он работал постоянно в обстановке цейтнота. Существует теория о мобилизующей роли этого фактора: большинство творческих прозрений и великих научных открытии сделаны именно в условиях цейтнота.
Поэтому Шнитке так дорожил временем — не только своим, но и других людей. В завершение одного из своих творческих вечеров он сказал: «Спасибо вам, что пришли, пожертвовав самым дорогим, что есть у каждого из нас, — своим временем». Так мог сказать только человек, для которого его физическое время совпадает с вечностью…