— Твое лицо почти легло на колени…
— Мне показалось, что у меня пятно на колготках, захотелось взглянуть поближе… — пробормотала я и сжала губы, в борьбе с желанием рассмеяться вместе с ним. Его же руки еще сильнее сжали руль, до белизны на костяшках, а плечи затряслись еще сильнее.
Он хихикнул про себя и склонил голову так, чтобы я не смогла видеть его лица.
— Так вот что это было?
— Ну да. А ты что подумал?
Аарон хихикнул, покосился на меня, свел брови и произнес:
— Ага. Как скажешь, Рубс.
Я получила, что хотела, не так ли? Мы вернулись к «нормальному»?
— Сколько нам еще добираться до места? — спросила я, в попытке сменить тему. Пейзаж снова начал меняться. По левой стороне группками начали появляться пляжные домики, и хотя мне было не видно, но я знала — вода где-то рядом.
— Пять минут, максимум десять, — сообщил он.
Десять минут, и я предстану перед незнакомцами. Делов-то. Я сжала левую руку в кулак.
— Не возражаешь, если я воспользуюсь твоим зеркалом?
Он помотал головой.
— Спасибо, — ответила я, когда опустила козырек с зеркалом, подсвеченного фонариком. Я попыталась не обращать внимания на нервы, от которых сводила живот, пока собирала волосы в низкий хвост и аккуратно вытерла глаза указательными пальцами.
Я чувствовала, что он смотрит на меня.
— Ты и так хорошо выглядишь.
Я покраснела и подняла козырек, чувствуя себя ребенком, которого поймали за воровством печенья из банки.
— Первое впечатление бывает только раз…
— Что?
— Первое впечатление бывает только один раз, — повторила я, практически уверенная в том, что продолжаю краснеть. — Не хочется не понравится им.
Губы Аарона искривились, а лоб наморщился, когда он бросил взгляд на меня уголком глаз.
— Ру, ты им не не понравишься. — Затем он осмотрел меня с пят до головы. — Не зачем нервничать. Мне казалось, ты все время знакомишься с друзьями друзей.
У меня в горле начали застревать одно объяснение за другим, и я не могла никак выбрать то самое, благодаря которому я бы выглядела наименее беспомощной и застенчивой. Но нужно было что-то ответить. Я пыталась убедить себя, что ему известно про меня почти все самое позорное, а я все еще здесь. Что могло быть более неловким, после того, как я назвала его великолепным?