— Цветы отравлены! Брось букет! Сейчас же!
Руки окаменели. Мария хочет отбросить цветы, но пальцы не повинуются. Пытается их разжать, напрягает силы. Безрезультатно. Виктор вырывает букет, бросает в сторону. Зачем так резко? Болит плечо… В руках — чайные розы. Какая прелесть! Спасибо, Виктор! Взялись за руки. Счастливые, смеются, бегут между хлебами…
Раздался гром. Небо заволокло тучами. Тяжелые, темные… Надо укрыться. Где? Еще ударил гром. Го-го-го!.. — понеслось вокруг.
— Мария!
— Я здесь!
— Мария!
— Я зде-есь!..
Гром заглушил удалявшийся голос Виктора…
Сколько времени продолжался сон, узница не знала. Проснулась от резкого толчка и громового окрика: «Василенко, выходи!»
Спросонья Мария не сразу поняла, кого зовут, замешкалась. К ней подошел солдат, пнул сапогом. Сообразила: «За мной».
В большой комнате за письменным столом сидел гестаповец средних лет. Гладко причесанные волосы, на вздернутом носу — пенсне. Лощеный вид фашиста не пугал Марию. Он копался в бумагах, делал вид, будто ее не замечает. Спустя минуту, поднял холодные глаза и вежливым тоном, по-русски, пригласил сесть.
— Василенко? Мария Ивановна?
— Да.
— 22 года?
— Так.
— Молодая. Совсем молодая. Не успела еще пожить! Два года работаешь? Так! А с кем же ты дружишь? Кто полюбил хорошенькую девушку? Никто? Странно!
Гестаповец открыл ящик, вынул оттуда пузырек с клеем и листовки, положил на стол. Внимательно посмотрел в лицо девушки. Какую нужно проявить выдержку, духовную собранность, чтобы ни единым мускулом не выдать себя. Ее лицо оставалось спокойным, и это заметил гестаповец.
— Ну, Василенко, перейдем к делу. Я уже сказал, что ты еще по-настоящему не пожила, а такая возможность имеется. Для этого необходима откровенность. Поняла? Только откровенность.
Гестаповец замолчал, дал возможность осмыслить сказанное.
— Куда направлялась ты позавчера вечером? Кто дал тебе эти бумажки? Молчать не хорошо, рассказывай!
Вежливость подкупила неискушенную в методах гестаповцев Василенко. Но Мария уже видела работу этих «джентльменов». Что они сделали с Ириной! Собравшись с мыслями, она ответила. Мол, вечером шла на вокзал, хотела и буфете купить кое-какие продукты на ужин и завтрак. Ну, по дороге встретились офицеры, одни к ней пристает давно. Побежала, пыталась уйти от него подальше. Все.
— Заодно расклеить эти листовки? Так? — испытующе взглянул гестаповец. — Не кривляйся! Кто дал листовки? Почерк не твой, значит, их писал кто-то другой? Я сказал: не теряй хорошую возможность! — огрубевшим голосом прокричал гестаповец.
Ласковый тон, которым он начал допрос, не дал результатов. Фашист бесился. Он мог бы с девчонкой поговорить иначе, но ему нужны сведения о подпольщиках, а подвергаемые пыткам жертвы не всегда развязывают язык.
— Так ты не называешь сообщников?
— Никаких сообщников у меня нет. Я ничего не знаю об этих листовках.
Гестаповец нажал кнопку. В дверях появился солдат.
— Приведите из одиннадцатой!
Мария не подозревала, что «одиннадцатая»' — это и есть подвальная дыра, в которую ее водворили. Через несколько минут в комнату втолкнули Ирину. Чуть сгорбившись, испуганными глазами она обвела гестаповцев, затем посмотрела на Марию и истерически закричала: «Я ничего не знаю!»
— Молчать, собака! — вскочил ранее казавшийся спокойным гестаповец, поскрипывая начищенными до блеска сапогами. — Подумала? Скажешь правду? Не знаешь? — И, повернувшись к солдату, он распорядился: — Позовите Климбеля, пусть поработает над упрямицей. Да так, чтобы заговорила!
Вошел с засученными рукавами «помощник».
— А она пусть смотрит! — кивнул гестаповец в сторону Марии. — Может, образумится.
Ирину начали пытать. Перед глазами Марии прошло страшное зрелище. Впервые она столкнулась с тем, как утонченно, жестоко издевается палач над человеком. В комнате раздался отчаянный вопль, стон. Потом все стихло. Ирина потеряла сознание. Ее привели в чувство, ткнули под нос нашатырь. И снова — ужас…
Мария вскочила с места, ей хотелось чем-нибудь помочь бедняжке. Но как тут поможешь. Девушка тяжело рухнула на стул. Ей стало дурно. Нашатырь вернул Марию к действительности. Пытка продолжалась. Ирина уже не кричала, лишь изредка слышался глухой стон…