— Немного лучше, — поморщился Петренко. — Но ходить толком все еще не могу.
Павел помолчал, машинально ковыряя каблуком каменистую почву.
— А я все‑таки думаю, что надо попробовать прорваться, — сказал он, глядя себе под ноги.
— Как прорваться? Каким путем?
— А тем же, которым нас сюда занесло.
— Вброд?
— Да.
— Ты с ума сошел! Чтобы тебя сожрали эти… чудовища прежде чем ты сделаешь десять шагов?
— Ну, не съели же они нас, пока мы сюда шли!
— Бывает же сумасшедшее счастье… Но рассчитывать на него второй раз и испытывать свою судьба таким бессмысленным образом… нет, этого не будет! Слышишь, Павел? Я говорю тебе это как члену партии. Терять голову нет никаких оснований. Продукты у нас еще есть… Будем ждать.
— Но чего? Чего, — я тебя спрашиваю?
— Самай — умная девушка и альпинистка… И она найдет возможность придти к нам на помощь.
Петренко осторожно опустился на землю, поддерживая больную ногу.
— А эти… гады? — показал он на исполинское насекомое, раздавленное сапогом Павла. — Допустим, ты сумеешь проскользнуть незамеченный рыбами. Но от этой мерзости тебя не спасет ни шум, который ты можешь производить, ни быстрота передвижения. А один укус такой твари — и вот тебе результат.
Петренко похлопал по своей ноге, бережно перекладывая ее в более покойное положение, и прислушался.
— Ну, начинается, — сказал ей, досадливо морща лоб.
Послышался низкий вибрирующий звук жужжания. Через мгновение к нему присоединился другой, третий… Теперь уже весь воздух был наполнен слитым гулом, похожим на трещанье самолетного винта после остановки мотора: фр–р-р–р… фр–р-р–р..
Петренко вытащил из кармана маленький пистолет, взвел курок и, положив рядом с собой на землю, стал свертывать папиросу. Павел молча повторил его движения, внимательно обводя взглядом пространство над озером.
— Пожалуйста, встречайте первого гостя, — сказал он с легким возбуждением в голосе.
Блеснули на солнце тонкие, прозрачные, желтовато–серые крылья, и совсем близко от них повисло в воздухе вытянутое, расчлененное тело гигантской стрекозы с длинными лапками.
— Имей в виду, — сказал Петренко спокойно, — стрекоза бросается на свою жертву при двух условиях: если она находится прямо перед ней и проявляет себя движениями. Так что, когда заметишь, что она обратила к тебе глаза, остерегайся делать резкие движения.
— Словом, я полагаю, что положение атакующего всегда выгоднее, чем положение обороняющегося, — ответил Павел, поднимая пистолет и прицеливаясь — Я стараюсь бить в грудь. Здесь у них самые крупные нервные узлы.
Выстрел взорвал неподвижный воздух, несколько раз повторившись постепенно ослабевающими звуками эхо. Стрекоза метнулась в сторону и, беспорядочно дергая крыльями, стала планировать вниз. Сейчас же из воды метнулся черный силуэт, и насекомое исчезло в пасти исполинской рыбы.
— Карбон! — воскликнул с усмешкой Петренко. — Вот так истребляли друг друга рыбы, амфибии и насекомые в каменноугольную эпоху.
— С той разницей, что это не каменноугольные, а вполне современные гады, — заметил Павел. — Те же рыбы, лягушки, стрекозы, которые населяют нормальный мир, только увеличенные во много раз.
— Полагаю, что пора завтракать, — сказал, приподнимаясь, Петренко. — Сейчас поднимут рев лягушки.
И, словно в ответ на его слова, из воды послышался густой басовый звук неправдоподобного урчанья:
Ур–р-р–р…
Павел махнул рукой.
— Давай есть.
Они расположились на крутом берегу островка спиной к воде. Ели молча, потому что из‑за дикого, сверхъестественного рева нельзя было услышать даже собственный голос.
Павел автоматически совал в рот куски сала, сваренных вкрутую яиц, хлеба. Есть не хотелось, и пища казалась безвкусной, как вата. В голове тяжело ворочалась мысль о переправе с острова на близкий берег озера — возникала и гасла, не находя выхода.
В реве лягушек был какой‑то порядок: дикая музыка чередовалась с краткими моментами молчания, словно невидимый дирижер руководил этой ошеломляющей стихией звуков. В один из перерывов Павел, встряхнув головой, чтобы освободиться от неприятного ощущения в ушах, обратился к Петренко просительным тоном:
— Попробуем, Григорий…
— Ты все о том же? — поднял на него глаза Петренко.
Павел кивнул головой.
— Немыслимо больше, — сказал он, растирая уши ладонями, — от одного этого рева можно с ума сойти.
Петренко развел руками и вдруг застыл в этой позе, точно пораженный молнией. Его темное лицо стало серым. Глаза с напряжением остановились на чем‑то позади Павла.