Когда дедушка заметил, что меня интересует, он стал учить меня библейским историям. Благодаря ему я знаю наизусть столько псалмов и отрывков из Слова Божия. Потом он достал для меня учебники, в том числе историю церкви, и начал готовить меня к гимназии. И он так меня подготовил, что я в двенадцать лет после вступительного экзамена был принят в гимназию в Т. Сколько он трудился, сколько лишении он перенёс, чтобы воспитать меня, — одному Богу известно. На втором году моей учёбы ему стало немного легче, так как я уже мог давать уроки слабым ученикам.
Каникулы я всегда проводил у него, хотя родители моих товарищей приглашали меня дважды к себе на лето. Но меня всегда тянуло в мои горы. После третьего учебного года один из профессоров предложил мне вместе с сыном отправиться в путешествие по Татрам. Я долго колебался, но победила любовь к родине, к дедушке. И это было хорошо, потому что в то лето я провёл последние каникулы дома! С ними закончилось моё детство. В августе дедушка мой занемог. Он простудился в сильную грозу, заболел воспалением лёгких и через две недели умер.
В свои последние дни он много думал о том, простить ли ему известного человека, которого он ненавидел всей душой. И так как его последними словами были: «И прости нам долги наши, как и мы… и я прощаю. Господи», — то я надеюсь, что мы с ним свидимся там, и это меня утешает.
Но перед смертью, в бреду и после него, он по моей настоятельной просьбе открыл мне тайну, стоявшую между нами. То, что он мне сказал, так поразило меня, что даже смерть дедушки меня почти не тронула. На его похоронах я не пролил ни одной слезы, хотя кроме него, у меня никого не осталось. Он был моим отцом и кормильцем, единственным человеком на земле, который меня любил. С ним уходили моё счастье, мои мечты и идеалы– всё!
После похорон я остался один в нашем бедном домике и был свидетелем того, как пришли судоисполнители и распродали всю обстановку, даже мою одежду и книги, чтобы уплатить за аренду. Пчёлы и мёд были проданы для уплаты долгов за мою учёбу. Добрые люди приютили меня, пустили переночевать и даже снарядили в дорогу в Б. к моему отчиму, которого я мало знал, но к которому, по совету дедушки, всё же должен был отправиться. Прибыл я туда утомлённым и больным. Отчим мой был беден. Он отвёз меня в городскую больницу, где я между жизнью и смертью провёл девять недель.
О дальнейшей учёбе и думать было нечего, и мой отчим отдал меня в обучение к местному аптекарю. Началась жестокая школа жизни, для которой у меня, наверное, было мало физических и духовных сил. Остатки гордости в моём сердце уничтожил мой отчим своим отношением ко мне. Я бы об этом умолчал, если бы не желал засвидетельствовать, как чудно Господь ведёт Своих детей и на сколько больше Его любовь, чем всякая человеческая несправедливость.
Мой отчим был писарем. Он получал довольно хорошее жалованье; но он уже несколько лет пил. В доме его часто бывала большая нужда даже в хлебе насущном. В аптеке я получал только обед. Это, в сущности, было всё моё питание, так как отчим завтрака мне никогда не давал, а на ужин только кусочек хлеба. Моему ослабленному телу трудно было привыкнуть к такому образу жизни. Отчим часто приходил поздно вечером домой пьяным. Если он бывал совсем пьян, я его без особого труда мог уложить в постель, если же он бывал не совсем пьян, то бил меня за всякий пустяк. Часто, когда я ему снимал ботинки с ног, он меня так бил ногами в грудь, что я падал, или же он до крови бил меня по лицу Но это я бы ещё вынес. Намного мучительнее были для меня ругательства, на которые я не мог ему ответить. В то время я молился о том, чтобы умереть, но тщетно. С годами жестокость несчастного отчима усиливалась, и с ней ухудшалось моё положение. У меня уже не было ни одежды, ни белья. Аптекарь говорил, чтобы я таким оборванцем не являлся к нему, иначе он меня отошлёт обратно, а я уже заканчивал учение. И тогда во мне созрело решение положить конец этой беде.
Было это однажды ночью, в конце июня. Отчим опять пришёл домой пьяным. Я на столе оставил нож, и когда он меня позвал, я не пошёл его раздевать. Я ждал, чтобы он схватил нож и бросился на меня. Неподвижно я лежал на своей жёсткой подстилке. Когда он действительно схватил нож и в безумной злобе бросился на меня, я бесстрашно посмотрел на него, с внутренним удовлетворением ожидая смерти, как освобождения. В моём отчаянии я, конечно, не знал, что этим я толкал несчастного человека на убийство. А ведь этот человек прежде, когда он ещё не пил, был благородной личностью, облагодетельствовавшей мою мать, любившей её преданно до самой смерти.
Вдруг я почувствовал странную боль в груди и понял, что случилось то, что должно было случиться. Тёплая кровь потекла по моей руке, и я потерял сознание. Когда я через две недели очнулся в доме аптекаря, я узнал, что несчастный человек после случившегося побежал позвать кого-нибудь на помощь. Рана была глубокая. Ещё немного левее, и нож попал бы в сердце, и мы оба навеки погибли бы. Но Бог, богатый милостью, любил нас погрязших в грехах и преступлениях, и оживил нас.
Аптекарь и его семья были очень добры ко мне. Через этот случай они узнали о моём положении и приняли меня к себе. После моего выздоровления мой наставник, несмотря на то, что мне ещё полгода оставалось учиться, дал мне аттестат, и я стал получать питание и жалование.
Отчим сам предстал перед судом. После моего выздоровления он по моей просьбе был освобождён из-под следствия и не потерял своего места на службе. Некоторое время он даже перестал пить.
Недалеко от городка протекал небольшой ручей. Сидя на его берегу в одно воскресное утро, ещё слабый от болезни и потери крови, я размышлял о том, почему Бог сохранил мне жизнь. Ведь не было у меня никаких сил вынести такую тяжёлую, безрадостную судьбу. Я вспомнил слова Иова: «Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева… Теперь бы лежал я и почивал; спал бы, и мне было бы покойно…».
Вдруг я почувствовал чью-то руку на моём плече. Подняв глаза, я увидел над собой человека со строгим лицом, обрамлённым седой бородой, и с добрыми глазами.
— А разве ты готов предстать перед Богом, что ты так желаешь смерти? Одет ли ты уже в праздничную одежду, в одежду праведности Христа? Омыт ли ты кровью Агнца и помазан маслом Духа Святого? Служил ли ты Христу на земле?
Привёл ли ты к Нему хоть одну душу? Не правда ли, сын мой, на все эти вопросы ты не можешь дать утвердительного ответа? Что же тебе надо? Ты в отчаянии от того, что Бог тебя ещё не проклял. Ты не омыт кровью Иисуса Христа, а в рай ничто нечистое не войдёт. На ком не будет праздничной одежды, тот не войдёт. Ты не служил Христу, тебя венец не ожидает. И Бог оставил тебя до сих пор в живых, потому что Он всё это ещё хочет подарить тебе. Он хранит тебя, потому что любит тебя и хочет, чтобы ты Ему служил.
Все эти слова я знал, но я не мог бы описать, какие чувства они вызвали во мне. Незнакомый человек так повлиял на меня, что я стал просить его не судить меня, а поверить, что у меня была причина просить смерти. Я попросил его выслушать меня, и он повёл меня в маленький домик у ручья, где он проводил лето. Как сейчас вижу, как он вскипятил чай и подал к столу две чашки ароматного напитка с двумя бутербродами.
Он мне так напоминал дедушку и моё детство, что я расплакался. Старец присел ко мне, привлёк к себе и дал мне выплакаться.
Это были мои первые слёзы со времени последнего разговора с дедушкой. Я ему рассказал всё. Я почувствовал, что он ко мне относится с участием, потому что иногда ставил вопросы и гладил по голове.
Потом и он начал говорить… Что он говорил, я сейчас уже не могу передать; знаю только, что я в тот раз вместе с ним впервые помолился в вере и после этого, сидя у его ног, с жаждущим сердцем слушал Благую весть о спасении, которая орошала мою душу, как животворящая роса и воодушевляла моё скорбящее сердце.