Голоштанник ярмарочный, только что из-под колеса вылез, а туда же - на Настьке жениться… Да сходи рожу свою чёрную умой сначала!
– Перестань! - снова вскинулась Настя. - Не смей про него так! Сказала уже, сто раз сказала тебе - не виноват он.
– А кто виноват? Ты?!
– И я не виновата… Но ты не вздумай к нему пойти! - угрожающе сказала Настя. - Я тебе по секрету, как сестре… Вспомни - ты мне крест целовала!
– Ну, как хочешь, - буркнула Стешка. - Только делать же что-то надо…
– Ничего не надо, - покачала головой Настя и легла навзничь, обняв смятую подушку. - Весна скоро. Они с Варькой в табор уедут. А я… замуж выйду.
– За кого?!
– Не знаю. За первого, кто отцу глянется. Какая теперь разница… Мне без него… всё равно не жить… - Голос Насти снова задрожал. - Не могу я без него, Стеша… Не могу… Не могу. Я его ещё знаешь когда полюбила? Когда – помнишь? - первый снег выпал. Я к ним на двор зашла, и вижу - он без рубахи, лохматый весь, в Варьку снежками… У меня тогда аж душа зашлась.
Сразу поняла - никого другого не хочу. Ни князя, ни цыгана. А ещё помнишь, как он на крещенских, когда скубенты приходили, "Твои глаза бездонные" пел? Плохо пел, голос рвался… а я чуть на людях не завыла, так сердце болело, на него глядя. Иногда кажется, что… пришёл бы он, сказал бы, что верит мне… всё бы простила без оглядки!
– Дожили… - со страхом пробормотала Стешка, натягивая на голову одеяло.
На крыше бесился ветер, сучья ветлы колотили по раме. В окно насмешливо смотрело кривое лицо луны.
Глава 11
Оттепели пришли в марте, перед самым Благовещением. Ночами уже не замерзали лужи, за закрытыми окнами слышался мягкий шелест, шуршание, шёпот капель. Снег таял, пластами сползая с крыш и ветвей деревьев. Ночь была полна приглушённых звуков. Потеплел даже лунный свет, заполняя улочки спящего Замоскворечья желтоватым сиянием. Пахло сыростью, мокрой корой вязов. На крышах слышались первые кошачьи песни.
Лиза в рубашке стояла у окна, глядя на пустынный, залитый луной переулок. Где-то вдалеке провизжали полозьями по тающему льду запоздалые сани, прочавкала копытами лошадь. Внизу влажно блестел чёрный, обнажившийся местами тротуар. Лиза, опершись локтями о подоконник, молча смотрела на него.
– Что ты там стоишь? - спросили с кровати. - Иди сюда.
Она подошла к постели. Илья протянул руку. Лиза молча легла рядом, прижалась к его плечу. Он взглянул в тёмное окно.
– Пора мне, что ли?
– Рано ещё.
Снова замолчали. Илья, прикинув, что у него в самом деле ещё почти чистый час времени, запустил руку в вырез рубашки Лизы, нашёл мягкую, податливую грудь. Но, к его изумлению, Лиза отстранилась.
– Да что с тобой? - с досадой спросил Илья. - Не хочешь, так я уйду.
– Господи, одно только на уме, - без обиды вздохнула она. Взяв руку Ильи, прижалась к ней щекой. - Знаешь что? Я тебе всё сказать хотела…
– Ну… - он почувствовал лёгкую тревогу. - Говори.
– Иван Архипыч…. Человек от него утром был, с Кузьмичом толковали.
А Катька, умница, подслушала. К Пасхе, кажется, возвернуться должны.
Илья молчал. Лиза обеспокоенно заглянула ему в лицо. Он отвернулся от её глаз. Постарался сдержать облегчённый вздох.
Что ж… Всё равно рано или поздно нужно было это заканчивать. И так затянулось дальше некуда. Илья был уверен в том, что вся Живодёрка знает, где он проводит ночи. Хорошо ещё, что Катька, бессовестная и бесстрашная, с готовностью взяла всё на себя. Илья мог с чистой душой рассказывать цыганам, что бывает у горничной Баташевых. Кузьма завистливо вздыхал, Митро хмурился:
– Ты, брат, смотри… того… осторожнее. Пока хозяина нет - ещё куда ни шло, а как явится - лучше сворачивайся. Незачем это. Он, кажется, и сам с этой Катькой… Правда, неправда - а лучше постеречься. Найди себе другую какую…
– Не твоё дело, - огрызался Илья. А про себя усмехался, думая: знал бы Митро…
Но Баташев и в самом деле застрял в Перми на всю зиму. То ли задерживали дела, то ли загулял с тамошними девками да цыганами и думать не думает о том, что дома томится молодая жена.
Илья уже дал себе слово: как только вернётся Баташев, - всё. Но язык не поворачивался сказать об этом Лизе. Каждый раз, когда он приходил, она бросалась к нему на шею так, словно встречала с того света и уж не чаяла увидеть. Сыпала горячими, торопливыми поцелуями, плакала, упрекала, гладила по голове, смеялась и проклинала - всё сразу: "Аспид чёрный… Ненаглядный мой… Илюша, сердце, цыганёнок мой единственный… Совести нет у тебя, где был? Почему не шёл, я все глаза выплакала… Захочешь бросить меня - сразу скажи, не мучь… Любушка мой, Илюшенька…" Он смущённо молчал. Что было отвечать ей? Ведь ещё никто, ни одна баба ему такого не говорила. И неизвестно - скажет ли когда-нибудь. Вскоре он даже перестал спрашивать её, не слышно ли что о возвращении Баташева. При упоминании имени мужа у Лизы сразу темнело лицо, в серых глазах появлялся незнакомый угрюмый блеск. И говорила она одно и то же: