Хозяин дома, нахмурившись, вскочил с дивана. В дверях комнаты, держась за косяк, стоял белый как лунь старик в длинном домашнем халате.
Под халатом угадывались панталоны и рубаха, но мягкие войлочные туфли были надеты на босу ногу.
– Машенька… - растерянно повторил он, озираясь по сторонам. - Машенька, это ты?
Граф Воронин, хмурясь, быстро подошёл к дверям:
– Отец, зачем вы встали? Вы же знаете, вам нельзя! Позвольте, я провожу…
– Жан, оставь… - старый граф слабо отмахнулся, сделал несколько шагов, подслеповато прищурился на притихших цыган.
– Боже мой… хор… Я думал, мне чудится… Добрый вечер, господа! – вдруг спохватился он, взглянув на друзей сына.
Те ответили смущёнными поклонами. Старик суетливой походкой пересёк комнату и приблизился к цыганам. Илья увидел его сморщенное лицо, выцветшие голубые глаза, дрожащий подбородок.
– Яшка, ты? - неуверенно спросил старый граф, задирая голову, чтобы взглянуть в лицо Якову Васильичу.
В глазах хоревода мелькнула растерянность.
– Господи… Аполлон Георгиевич… Господи, лет-то сколько! - он торопливым движением сунул кому-то свою гитару, протянул руки - и старый граф оказался в объятиях цыгана.
– Яшка… Яшка… Чёртов сын… Да нагнись же ты, дай взглянуть на тебя! – дрожащим голосом просил старый граф.
Яков Васильевич упал на колени, и они снова обнялись. Илья видел взволнованное, незнакомое лицо хоревода. Яков Васильевич не отстранился, когда сухая старческая рука, как мальчишку, потрепала его по волосам:
– Чёрный… Чёрный, как головешка, сукин ты сын… Ни одного седого нет… - срывающимся голосом повторял старый граф. - А на меня посмотри!
Помнишь, Яшка? Помнишь, как мы с тобой в Петровском гуляли? Когда я в отпуск от полка приехал - помнишь? Помнишь, как "Ласковую" пели на два голоса? Как вино бутылками, французское, из Парижа выписанное… На лодках в Коломенское плавали… Матушка, Пресвятая Богородица, думал – помру и не увижу больше вас всех…
– Да бог с вами, Аполлон Георгиевич, вы ещё сто лет проживёте, - Яков Васильевич осторожно сжимал хрупкие стариковские плечи. - Мы вам и "Ласковую", и "По улице мостовой" споём, и в Коломенское на лодках по весне поплывем! Да чтоб мне пропасть на месте - поплывем! На Пасху! На эту!
– Нет уж… Нет уж, Яшка. Куда мне… Кончились мои гуляния. Теперь одно осталось - на погост, - старый граф, наконец, оторвался от хоревода. Голубые блёклые глаза тревожно заметались по лицам цыган. - Яшка, а что же мне показалось вдруг… как будто Машенька… будто где-то она здесь…
– Аполлон Георгиевич!!! - вдруг хрипло, со стоном вырвалось у Марьи Васильевны.
Она вскочила, уронив на пол шаль. Старый граф повернулся к ней всем телом. Беззвучно ахнул, поднял руку, чтоб перекреститься… и не донёс.
Среди офицеров поднялся ропот, молодой Воронин уже сделал шаг к отцу.
Но тот неожиданно властным жестом остановил его. Сделал несколько шагов и тяжело опустился на колено.
– Машенька…
– Аполлон Георгиевич! Господь с вами, встаньте! Не годится это… – взмолилась Марья Васильевна. Она протянула руки, желая поднять графа, но тот поймал их, притянул к себе, покрывая неловкими поцелуями, сбивчиво шепча:
– Я знал… Понимаешь, я всегда знал… Знал, что не умру, тебя не видевши…
Машенька, боже мой, Маша… Я думал - снова снится, а это вправду ты была… Это ты пела…
– Не я, Аполлон Георгиевич, - грустно улыбнулась Марья Васильевна. – Это племянница моя, Настя. Якова дочь.
– Твоя дочь? - поразился старый граф, выпрямившись и поворачиваясь к Якову Васильевичу. - Яшка, ты что же - женился?!
В его голосе было столько изумления и негодования, что цыгане рассмеялись. Яков Васильевич подтолкнул к графу Настю.
– Вот она - Настька. Моя единственная.
Настя улыбнулась. Подошла, поцеловала графа в плечо. Тот в ответ чмокнул её в щёку, восхищённо взглянул в лицо:
– Яшка, но ведь она красавица… Следи, чёртов сын, не то украдут.
– Как уследишь? - усмехнулся тот. - За полком солдат можно уследить, а за девкой…
– Господи, и эта поговорка… Вы же и раньше всегда так говорили! Я не забыл! - всплеснул руками граф. Он был сильно возбуждён, и Якову Васильевичу почти насильно пришлось усадить его в кресло.
– Машенька… - тут же забеспокоился Аполлон Георгиевич, и Марья Васильевна торопливо подошла к нему. Кто-то из офицеров придвинул ей пуф. Граф тихо заговорил:
– Ты уж не смотри на меня, Маша. Ничего прежнего не осталось. Старая развалина - и только…
– Не грешите, Аполлон Георгиевич, - глядя в сторону, глухо сказала Марья Васильевна. - Вы бы знали, сколько раз я вас вспоминала. Всё думала, думала…