Авось нас не забудет тогда!
– Ну, дай бог… - пробормотал Илья, отворачиваясь. На его счастье, сани тронулись с места, и Кузьма, крепко обняв обеими руками футляр с гитарой, заснул снова.
*****
Луна упала за купола церкви. Последний серый луч пробился в окно Большого дома, скользнул по роялю, задрожал на паркете. Яков Васильевич зажёг свечу, и рыжие блики, отразившись от полированной поверхности стола, легли на лицо Марьи Васильевны. Она молча отодвинулась в тень.
Яков Васильевич искоса взглянул на сестру. Чуть погодя негромко сказал:
– Может, чаю выпьешь? На кухне Дормидонтовна гоношит.
– Скажи ей, чтобы спать шла. Не хочется.
Яков Васильев подошёл к столу. Поколебавшись, положил ладонь на руку сестры.
– Ну, будет уже, Машка. С самой Пречистенки ревёшь. Что ты, ей-богу…
– Да замолчи ты! - с сердцем отмахнулась Марья Васильевна, сбрасывая руку брата и доставая огромный носовой платок. - Я думала - не увидимся с ним больше. А вот сподобил господь…
– Да ты же давно забыла…
– Дурак ты, Яшка. Такое не забудешь.
Тишина. Яков Васильевич, нахмурившись, барабанил пальцами по столу.
Луна зашла, и дымчатый луч, тянущийся по полу, растаял. За стеной, на кухне, смолк гром посуды и приглушённые чертыханья: кухарка Дормидонтовна ушла спать. В углу дивана дремала, сжавшись в комочек, Настя. Её причёска совсем рассыпалась, и чёрные волосы свешивались на пол.
– Девку заездили совсем, - всхлипнув в последний раз, Марья Васильевна сердито посмотрела на брата. - Чуть живая приехала, из саней, как мёртвая, вывалилась…
– Ничего. Не барыня небось.
– Скоро барыней станет.
– Вот тогда и выспится, - Яков Васильевич прошёлся по комнате, замер у окна. - Спроси у неё завтра, долго ещё князь со свадьбой тянуть будет?
– Это не он, а ты тянешь. Он ещё на Покров собирался.
– Ну да! Её на Покров выдать, а на рождественских кто будет "Петушки" петь? Стешка твоя, что ли? Хватит реветь, иди спать. Завтра забудешь про всё.
*****
Наутро по Москве пролетела новость: после долгой болезни, на шестьдесят шестом году жизни, в своей постели в семейном доме на Пречистенке умер старый граф Воронин. Отпевание и панихида прошли в храме Успения в Кремле, церковь была полна народу, гроб утопал в белых розах и хризантемах. В стоящей на улице толпе вспоминали о вечере с цыганами в доме Ворониных накануне, уверенно говорили, что на этой самой гулянке старик-граф и довёл себя до смерти.
"Виданное ли дело, православные, - назвать к себе полон дом цыган и с ними "Барыню" отплясывать! Уж в свои-то годы и успокоиться бы мог!
Молодой-то был - куды-ы-ы! Вся Москва от него дрожала! Говорили, что чуть было на цыганке не женился, да отец не дал, проклясть погрозился".
"Уж будто прямо и "Барыню" плясал?" "А то нет? Цыгане из Грузин у него были, всю ночь гуляли, пели, скакали, как черти, под утро только и упороли. Они его и укатали".
"Царствие яму небесное…" "И земля пухом… Хороший барин был. Хоть и непутёвый".
Глава 5
По Живодёрке мела метель. Позёмка с воем носилась вдоль улицы, белыми страшными столбами взметалась у заборов, у кирпичных ворот церкви великомученика Георгия. Редкие фонари не горели: ночь была лунной, и, по мнению городской управы, освещения в таком случае не полагалось. Но мутное пятно месяца то и дело пропадало за косматыми клочьями туч. Снег валил густо, как перья из вспоротой перины. На улице не было ни души, и лишь одна мохнатая лошадёнка, нагнув голову, тащила по Живодёрке широкие извозчичьи сани. Извозчик, весь заметённый снегом, изредка вытягивал лошадь кнутом, оборачиваясь к седокам, ныл:
– Добавить бы надо, барышни… Виданое ли дело, непогодь какая…
Дороги в двух шагах не видать… Скотина с утра не поена…
– Обойдёшься! - ответствовал из саней голос Стешки. - Тебе и так двоегривенный дают за пустяк сущий. Совесть поимей, бородатая морда!
Ну как, Настька? Не лучше тебе?
– Да ты не волнуйся… - хрипло сказала Настя, не открывая глаз. На её ресницах комьями лежал снег. Стешка закричала на извозчика:
– Да живее ты, домовой! Не видишь - худо человеку!
Сегодня праздновали крестины у богатых цыган-кофарей Фёдоровых, живущих в Петровском парке. Фёдоровы, среди цыган больше известные, как Балычи[32] (глава семейства одно время торговал поросятами), пригласили к себе всю семью Якова Васильева. Отказ приравнялся бы к кровному оскорблению, и васильевский хор с самого утра в полном составе тронулся к Балычам.