Крестины были великолепными, стол - роскошным, много пили, ели, плясали.
И всё было бы чудесно, но ближе к вечеру Настя вдруг почувствовала жар.
Сначала она пыталась держаться, но уже через час Марья Васильевна заметила её бледность и усталый вид. В тот же миг Настя была извлечена из-за стола, закутана в шубу и уложена в извозчичьи сани. "Домой сей же минут! Не хватало ещё в горячке свалиться! Стешка, поезжай с ней, дай вина горячего с мёдом и спать уложи!" Настя не спорила: ей в самом деле было плохо.
– Допрыгалась, чёртова кукла! - бурчала Стешка, загораживая сестру от ветра. - Долазилась, дурища, по сугробам, доигралась в снежки бог знает с кем… Ты бы ещё, как этот чёрт таборный, голяком по снегу пробежалась!
Мы, слава богу, цыгане порядочные, нагишом по двору не шлёндраем! Вот, не дай бог, захвораешь - что тогда?
Настя вдруг открыла глаза. Нетерпеливым жестом велела Стешке замолчать, прислушалась, затеребила извозчика за край армяка:
– Эй, милый… Останови!
– Одна - "живей", другая - "останови"… - забурчал извозчик, придерживая лошадь. - Вы уж договоритесь промеж себя, барышни, а то у меня скотина с утра…
– Помолчи! - с досадой перебила Настя, приподнимаясь в санях и вглядываясь в темноту Живодёрского переулка. Стешка, вскочив, тоже вытянула шею:
– Что там?
– Погляди-ка… Не Воронин катит?
– Он. Его лошади, - уверенно сказала Стешка, вглядываясь в летящую по переулку пару каурых. Подумав, хихикнула: - Куда это граф на ночь глядя от Зинки? Об это время он не оттуда, а туда…
Топот копыт, свист полозьев, кучерское "Поберегись!"… Снег веером брызнул из-под саней, извозчичья лошадёнка шарахнулась, и Стешка, не удержавшись на ногах, с воплем повалилась на дно саней:
– Да чтоб тебе пусто было! Держи лошадь, вахлак, смерти нашей ты хочешь? Настька, ты живая? Эй, Настька, Настька! Куда ты?! - Стешка вскочила на ноги, но было поздно: Настя выпрыгнула из саней и побежала вниз по Живодёрскому переулку.
В узком переулке - кромешная тьма. В низеньких, скрытых заснеженными деревьями домах - ни одного огня. Изредка взлаивают собаки, свистит ветер, пурга бьёт в лицо. Стешка, надвинув до самого носа ковровую шаль, догнала Настю, уцепилась за локоть:
– С ума сошла! Куда ты?
– А ты что, не слышала ещё? - голос отворачивающейся от ветра Насти звучал глухо. - Воронин женится… Все наши знают, вчера отец с тётей Машей весь вечер говорили…
– На нашей Зинке? - недоверчиво спросила Стешка.
– Если бы… На генерала Вишневецкого дочке. Вчера помолвку объявили. Воронину же дела поправлять надо, от Аполлона Георгиевича долгов на полмиллиона осталось. Кто их выплатит? А у Вишневецких дочь одна, генерал за ней триста тысяч даёт, да дом доходный, да имение под Богородском… Я думала, ты знаешь!
– Ну дела… - озадаченно протянула Стешка, вглядываясь в конец переулка, где уже виднелся дом Зины Хрустальной. - Ты смотри, у неё во всех комнатах свет горит! Ой, Настька… Ну тебя, пойдём домой, а? У тебя же жар, дура, пойдём! Женится, венчается, причащается - нам какое дело? Нам эта Зинка и не родня даже, это она врёт, что её мать Якову Васильичу племянница, я точно знаю, что нет. Пойдём домой, а…
– Отстань! - Настя побежала к дому.
Крики, доносящиеся оттуда, становились всё отчётливее. Уже можно было разобрать голос - вопила горничная Зины, рябая Фенька:
– Ой, господи, ой, Богородица пречистая, ой, маменька… Да отоприте же, Зинаида Лексеевна, отоприте, душенька, не стращайте меня! Зинаида Лексевна, я за будошником, ей-богу, побегу-у-у…
Ворота были распахнуты настежь, снег ещё не замёл широкие следы от полозьев, оставленные санями графа. На снегу валялись вещи - платья, ротонды, салопы, шубы, шали. Среди них на четвереньках, путаясь в юбке, ползала Фенька. Она бестолково пыталась сгрести одежду в кучу, затем бросала её, кидалась к крыльцу и барабанила в дверь:
– Зинаида Лексевна, отворите! Отворите, Зинаида Лексевна! Ой, что ж это делается, православные, поможьте-е-е…
Настя промчалась через двор, наступая на шали и платья, взлетела на крыльцо, встряхнула Феньку за плечи:
– Чего кричишь?
– Ой, Настасья Яковлевна! - изумилась горничная. - Откудыть вы?
– Что случилось, дура?!
Фенька мешком повалилась в снег и завыла:
– Ой, беда-а-а-а… Ой, граф Иван Аполлоныч нас с барыней бросили-и-и…
Ой, и чево ж нам, горемычным, теперя делати-и-и-и…