– Ой, хась явэла, ромалэ, - пробормотала Марья Васильевна. - Яшка, трэби тэ утрадэс[37]…
– Дыкхав… - буркнул в ответ Яков Васильевич. - Нэ рай на мэкэла э чя[38].
Всё-таки он попробовал:
– Иван Аполлонович, позвольте Настьке спеть…
– Нет! - не дослушав, перебил Воронин. - Гашенька, прошу дальше.
В кабинет заглянул половой, жестами дал понять, что время уже далеко за полночь.
– Сгинь с глаз! - замахнулся на него Яков Васильевич.
Половой исчез. Напряжение в маленькой комнате возрастало, гитаристы стояли с каменными лицами, цыганки обменивались беспокойными взглядами. Под конец не выдержала даже сама певица.
– Устала я, ваше сиятельство… - жалобно пропищала она, сжимая ладошки.
Воронин медленно поднял глаза - шальные от выпитого.
– Устала? Ну что ж, садись со мной, отдохни. Поди, сядь сюда. Хочешь вина? У Осетрова хорошее бордо… А вам, любезные, спасибо, ступайте.
В кабинете воцарилась тишина, через мгновение сменившаяся возмущённым перешёптыванием цыган. Яков Васильевич быстро пересёк кабинет, встал рядом со столом. Илья из второго ряда видел хмурое лицо хоревода, напрягшиеся на его скулах желваки.
– Простите великодушно, Иван Аполлонович, - негромко выговорил Яков Васильевич. - Но у нас так не положено. Без девочки не уйдём. Вы ведь и сами знаете, нельзя так…
– Яшка, пошёл прочь! - гневно выкрикнул Воронин. Гашка, пискнув, кинулась было со стула, но граф поймал её за руку. - За кого ты меня принимаешь, цыганская душа? Что я ей сделаю? Оставьте её здесь и подите! Васька, ты меня слышишь?
Дядя Вася испуганно молчал. Взгляд его метался между хореводом и Ворониным. Граф поднялся. Пошатнувшись, неловко удержался за край стола, вытащил из внутреннего кармана сюртука пачку денег, швырнул на скатерть, и дядя Вася дрогнул:
– Чяёри, бэш райеса[39].
– Васька… - предупреждающе начал Яков Васильевич.
– Бэш райеса, - повторил дядя Вася и, не глядя на цыган, быстро вышел из кабинета. Хор потянулся следом.
В маленькой "актёрской" повисла тягостная тишина. Молодые цыганки не решились присесть и кучкой стояли у дверей, изредка делая друг дружке большие глаза. Марья Васильевна, нахохлившись и как-то разом постарев, сидела возле окна, теребила кисти шали. Яков Васильевич стоял, отвернувшись к стене, лица его не было видно. Гитаристы сгрудились у стола.
То один, то другой бросал негодующий взгляд на дядю Васю. Тот притворялся, что не замечает этого, лениво ерошил руками волосы, но было видно, что он сидит как на иголках. Митро, потемневший и злой, ни на кого не глядя, поставил ногу на стул и начал настраивать гитару. Та не слушалась, тянула своё, и жалобный писк струны один нарушал тяжёлое молчание в комнате.
Первой не выдержала Глафира Андреевна. Встала, подбоченилась, прошлась по комнате.
– Вот ведь, ромалэ, какие цыгане бывают! За лишний рубль родную дочь опозорить не жаль!
– Правду говоришь, - проворчала Марья Васильевна. - Такие и в церкви петухом заголосить могут.
– Совсем у цыган стыда не стало… - послышалось ещё чье-то бурчание.
– А девочке ещё замуж идти… - подхватили из угла.
– Ведь родной отец, родной отец, дэвлалэ… Как совести хватило!
– Ай, оставь, милая… Кто-то свою совесть давно в кабаке за полштофа заложил!
– Слава богу, Прасковья не дожила. У бедной бы сердце лопнуло! Такой позор, такой стыд, ромалэ… Бедная девочка!
– Гнать таких из хора надо к чёртовой тётке! Цыгане… Холуи, а не цыгане!
Голоса гудели, нарастая, шёпот становился криком, и вскоре в комнате орали все. Молчали лишь Яков Васильев, стоявшая у окна Настя да дядя Вася, всё ниже и ниже опускавший голову. Когда на страшный гвалт прибежал половой, никто даже не заметил открывшейся двери. Яков Васильевич махнул рукой испуганному парню - мол, сгинь, - резко прикрикнул на цыган:
– Закройте рты! - и стало тихо. В наступившей тишине отчётливо послышался звук гитары Митро: "Тин… тин… тин…"