– Перестань, черти бы тебя!.. - вдруг взорвался дядя Вася, вскакивая с места.
От неожиданности Митро чуть не уронил гитару. Глаза дяди Васи заметались по лицам цыган, губы его дрожали. Взгляд его остановился на бледном лице Насти. Та сделала шаг к нему, оглянулась на отца, но Яков Васильевич упорно смотрел в стену.
– Дядя Вася… - тихо сказала Настя. - Что же ты? Иди, иди скорей туда, забери Гашку. Боишься - пойдём вместе! Ну - пошли!
Она потянула дядю Васю за руку, шагнула к двери, и он, споткнувшись, неловко пошёл за ней. Цыгане побежали следом.
В кабинет влетели всей толпой. Было темно, свечи давно оплыли и, мигая, вот-вот грозили погаснуть. На потолке шевелились тени. Откуда-то тянуло сквозняком. На столе, среди бокалов и тарелок, валялись скомканные деньги, со спинки стула свешивалась Гашкина шаль. В первый момент Илье показалось, что в кабинете никого нет.
– Гашка! - топнув об пол ногой, вскричала Настя. - Где ты?!
– Я здесь… - раздался придушенный писк из угла, и растрёпанная Гашка выпрыгнула в свет свечей.
Вслед за ней шагнул Воронин. Он был без сюртука, распахнутый ворот рубахи открывал грудь с блестевшим в тусклом свете золотым крестом.
Лицо его было искажено яростью.
– Кто вас звал?! - выкрикнул он. - Вон отсюда! Пошли прочь!
– Уджя, чяй[40]… - пробормотал дядя Вася, и Гашка метнулась к хору. Оказавшись среди цыганок, она совсем по-детски, морща нос, расплакалась и, хватая за руки то одну, то другую, всхлипывала:
– Я честная, ромалэ, честная, честная… Я его не пускала, укусить уже хотела… Чтоб мне умереть, чтоб меня мама с того света прокляла, я - честная…
– Васька! - Воронин ударил кулаком по столу. Покачнувшись, едва удержался на ногах. - Ты с ума сошёл? В чём дело? Или тебе не заплатили, сукин сын?!
– Дядя Вася, отдай деньги! - приказала Настя.
На лице дяди Васи отразились все муки ада. Он медлил, стараясь не смотреть на цыган. Илья стоял рядом и видел, как каменеет лицо Насти, как презрительно сжимаются её губы.
– Тьфу, продажная твоя шкура! - впервые на памяти Ильи выругалась она. Выхватила из рук дяди Васи пачку смятых кредиток и швырнула их на стол. - Заберите, Иван Аполлонович! Мы вас за своего держали, сколько раз к себе в дом приглашали, сколько раз без денег пели для вас, а вы… Вы за Гашку перед богом ответите! И за Зину, за Зину нашу тоже! Она из-за вас…
да сами вы всё знаете! Грех вам, грех!
Воронин изменился в лице. Качнулся к цыганам, в его руке мелькнуло что-то, и Илья, ещё не поняв, что это, услышал пронзительный визг Стешки:
– Хасиям[41], ромалэ!
Крик прозвучал в полной тишине. Цыгане застыли, не сводя глаз с пистолета в руке графа. Воронин стоял, широко расставив ноги, качаясь, едва удерживая равновесие. На его лице прыгала кривая усмешка, пистолет был направлен прямо в грудь Насти. Та, побледнев, подняла руку, замерла. По белому лицу графа бежал пот, сумасшедшие глаза смотрели поверх голов цыган в чёрный угол. Он что-то хрипло бормотал, не переставая бессмысленно улыбаться, и из невнятной речи Илья уловил только имя Зины.
"Выпалит… Ей-богу, выпалит… В туза с десяти шагов попадает…" Илья, как и все, боясь шевельнуться, мельком вспомнил, что его Варька, слава богу, застряла где-то в дверях. Кричать было нельзя, шагнуть в сторону – страшно. Как во сне, Илья подумал, что не успеет ни оттолкнуть Настю, ни выдернуть её из-под дула пистолета. Да даже если бы и успел… Гаджо выстрелит и непременно зацепит кого-то из цыган. Много он соображает, спьяну-то. Разве что, может… Всё внутри вдруг подобралось, сжалось в комок, как в ночном поле, возле чужого, всхрапывающего и недоверчиво косящегося жеребца. И когда Воронин, не опуская пистолета, что-то сдавленно выкрикнул, - Илья прыгнул.
Грянул выстрел. Послышались крики, отчаянный женский визг, Илья и граф, сцепившись, покатились по полу. Сквозь бьющий в виски жар Илья видел, как переворачиваются стулья, как сползает со стола вместе с посудой и смятыми деньгами скатерть, как летит на пол канделябр со свечами.
"Спалим к чертям ресторан… - мелькнуло в голове. - Яков Васильич убьёт…" Последнее, что помнил Илья, - перекошенное, белое лицо графа Воронина, лежащего на полу. А потом - сильный удар по голове, темнота и - ничего.
Он очнулся в бешено несущихся санях. Копыта лошадей грохотали по мёрзлой мостовой, визжали полозья, в лицо летел снег. Илья почувствовал, что лежит на холодном, жёстком дне саней, что голова его - на чьих-то коленях, что где-то рядом плачет Варька и гремит ругань Митро: