Ольга, только что закончившая пересказывать ему и Кузьме "Ночь перед Рождеством", подняла брови:
– Совсем не умеешь?
Илья только вздохнул. В таборе, где никто не знал ни одной буквы и даже дед Корча сроду не держал в руках книжки, он не особенно мучился своей безграмотностью. Ему даже в голову не приходило сожалеть об этом. Но в Москве хоровые цыгане более-менее разбирались в грамоте, Илья видел книги у Митро и Насти, и даже Кузьма вполне сносно разбирал по складам названия вывесок. Сначала Илья считал, что выучится этому так же быстро, как игре на гитаре, но учитель азбуки из Кузьмы был никакой, а просить Митро было стыдно. Понемногу Илья смирился с тем, что, видно, придётся ему помирать неучёным, и даже убедил себя, что надобность в грамоте для ярмарочного кофаря невеликая. Но сейчас, жадно слушая приключения лихого кузнеца, оседлавшего чёрта, он снова пожалел о своей дремучести.
Вот бы самому прочесть! Там, дальше в книжке, Ольга говорила, про русалок и колдунов… Да бог с ними, с колдунами, - хоть бы вывески читать!
– Хочешь, покажу?
– Взаправду? - недоверчиво спросил он. Тут же оглянулся на дверь. - Макарьевна заругается.
– А мы тихонько. - Ольга задумалась. Затем велела: - Принеси уголь из печи.
Илья вышел. Вернулся с огромной тлеющей головешкой. Ольга рассмеялась, закашлялась, замахала руками:
– Куда такое полено, дэвлалэ, маленький нужно! Ну ладно, садись сюда, – взяв головешку, Ольга начертила на скоблёной половице две сходящиеся наверху палочки, соединила их в середине перекладиной. - Запоминай, чяво.
Это - "аз"…
Вернувшаяся через час с базара Макарьевна застала в горнице замечательную картину. Ольга, подбоченившись, сидела в подушках и требовательно спрашивала у Ильи:
– Ну, какой из себя "аз"?
Илья, вспотевший и лохматый, мучительно чесал в затылке. Затем, радостно ударив кулаком по лбу, выпаливал:
– Шатра[62] с перекладиной!
– Верно. А "буки"?
– "Буки" - купец Егорьев в картузе!
– "Веди"?
– "Веди"… Сейчас… Как же их, дышло им в зубы… А! Крендель на боку!
– Это что же здесь такое сотворяется?! - возвопила Макарьевна, перешагивая порог. Взгляд её упал на исписанный углём пол. Прямые и ровные буквы, выведенные Ольгой, перемежались скособоченными и шатающимися, как мастеровые в воскресенье, каракулями Ильи. Особенно ему не давались "буки", и изображения купца Егорьева в картузе тянулись неровными рядами до самой двери.
– Печенеги! Мыть кто будет?! Варька как проклятая всю субботу пол скоблила, а вы…
В Илью немедля полетела мокрая тряпка. Тот ловко увернулся, подхватил стёртую головешку и вылетел из комнаты, на ходу бросив: "Спасибо, Ольга Ивановна!"
– И что ты удумала, ей-богу? - Макарьевна, шумно переведя дух, присела на край кровати. - Этого дьявола учить - что мёртвого лечить. Одни вертихвостки на уме и кони морёные.
– Ладно, Макарьевна, не бурчи. - Ольга откинулась на подушки. Чуть погодя медленно спросила: - Как ты думаешь… Прокофий Игнатьич мой – он в рай или в ад попадёт?
– Знамо дело в рай, - осторожно сказала Макарьевна.
Ольга повернула голову. По её бледной щеке вдруг поползла тяжёлая слеза.
– А то, что он со мной… с чужой женой жил… Это разве ничего?
Макарьевна озадаченно умолкла, перебирая в лукошке клубки серой некрашеной шерсти. Ольга в упор, не мигая, смотрела на неё.
– Батюшка у него перед смертью был? - нашлась Макарьевна.
– Да, я звала.
– Исповедался? Святых тайн причастился?
– Да…
– Ну, и не мучайся, - авторитетно заявила Макарьевна. - В рай прямиком твой Прокофий отправился. Что за грех для мужика - чужая баба? Главное - покаяться вовремя. Подожди вот, сорок дён минет - и упокоится душа его в мире…
– А я?
Макарьевна, вздрогнув, выронила клубок. Подойдя к Ольге, озабоченно пощупала её лоб. Та вдруг судорожно обхватила горячими руками запястье старухи.
– Макарьевна! Милая! Изумрудная! А я-то куда денусь тогда? Я-то, бог мой, как же? Мой грех при мне останется, я и на исповеди не откажусь! И не пожалею! Святый боже, как же мне… Как же я в аду-то… без него…
– Ума лишилась?! - рявкнула Макарьевна, с силой вырывая руку. - Да тебе до ада этого ещё пять десятков, дуреха! Тебе о дитяти думать нужно, а ты, бессовестная… Бога не гневи! Лучше уж Илюху грамоте учи, всё занятие, авось дурь из головы у обоих вылезет…
– Хорошо, хорошо… Не ругайся. - Блестящие от слёз глаза Ольги смотрели в потолок. Длинные худые пальцы перебирали край одеяла. Из дальнего угла мрачно смотрел чёрный лик Спаса.