Я жаждал понимания. Жаждал хотя бы раз услышать в ответ не слова о том, что я перегибаю палку, что я жесток или что порчу всем жизнь, пока другие мечтают быть на моем месте.
Я бесконечное количество раз думал о том, что же на самом деле испытываю к своим родителям. Ненависть? Нет. Любовь? Не знаю. Благодарность? Возможно. По моему поведению порой можно было подумать, что я презираю все и вся. Но здесь тоже был промах.
То, что я действительно презирал, была жалость.
- Открой рот. Не хватало, чтобы ты еще и захлебнулся, - сказала Фейт, аккуратно поднося бутылку с водой к моему рту, и вдруг улыбнулась.
Я хотел было помотать головой, но то ли у меня не было сил, то ли я действительно хотел, чтобы она поила меня, как ребенка. Удивленный этими мыслями и глядя на ее улыбку, я сам того не осознавая, улыбнулся в ответ.
Жадно глотая воду, пока Фейт осторожно держала мой подбородок, я думал, как выгляжу в ее глазах. Рука новенькой была мягкой и теплой, а ее наивные голуба-синие глаза не выражали практически ничего, кроме смущения.
Но кое-что я все-таки уловил. Она боялась.
Но чего, я не понимал. Может, Фейт не хотела, чтобы нас застали вместе, может, не хотела оказаться виноватой в случае чего.
А может боялась меня.
Она пришла в эту дрянную школу только вчера, но сегодня я был так близко к ней. И почему-то меня это будоражило.
Но я не мог понять, в каком смысле. То ли я злился на себя, то ли злился на нее, за то, что она стала свидетелем моего разговора с Лорин, на кой-то черт припершись в спортзал. Я определенно злился, и незнание причины грызло меня изнутри, будто бы я что-то упустил.
Но, несмотря на это, я продолжал пить, параллельно гадая, что твориться в симпатичной голове Фейт.
- Значит, ты и улыбаться умеешь, - будто бы невзначай сказала она, и ее голос вдруг отрезвил меня.
Я практически увидел в ее глазах свое отражение.
Жалость.
Я выглядел ужасно жалким куском дерьма, слюнтяем, который не может собраться и пьет из рук первой встречной девушки. Злясь на себя, я вырвал бутылку у Фейт, и страх и непонимание в ее глазах усилились.
Она не была виновата. Возможно, это было благородно с ее стороны – не давать мне упасть. Но не приди она сюда, всего этого не было бы. Можно на пальцах одной руки пересчитать, сколько человек видело меня в таком состоянии. Ужасно раздражало, что я почему-то допустил такую близость с посторонним человеком, но еще ужаснее было то, что в глубине души мне был приятен факт заботы и нахождения Фейт здесь.
Неужели я так поверхностен и жалок, раз ощущаю приятные чувства от того, как рука новенькой держит мой подбородок?
Одно из табу, которое помогало мне справиться с самим собой, но в то же время разрушало меня изнутри – никто не должен видеть меня слабым. Ведь я – это все, что действительно есть у меня. Я – то, что интересно только мне, и я – это тот, кто может обо мне позаботиться.
- Если хоть кто-то узнает, что здесь произошло, клянусь, я испорчу тебе жизнь, - говорю это, стараясь не смотреть в сторону Фейт, - Уходи.
Создавалось ощущение, будто она перестала дышать. Или, может, мое давление подскочило настолько, что уши заложило. Но мне было все равно. Мне хотелось остаться одному и продолжать вбивать себе в голову, что я – это все, что у меня есть.
- Постарайся не пересекаться со мной, я тоже могу испортить тебе жизнь, не сомневайся, - как бы я не хотел отгородиться от внешнего мира, я все-таки продолжал слышать голос Фейт, - И не за что, придурок.
Она хлопнула дверью, и я наконец остался наедине с самим собой.
Еще одно небольшое потрясение – я не почувствовал удовлетворение. Подбородок пощипывало, будто бы ладонь Фейт оставила на нем ожог, и я вдруг почувствовал неприятный укол совести.
Поставив опустошенную бутылку воды рядом, я достал телефон из кармана и провел большим пальцем по дисплею.
«Где тебя черти носят?» - сообщение Дэниэла написало над бесконечными уведомлениями о пропущенных звонках от него же.