Даже не знаю, хорошо это или плохо. Хорошо в том плане, что, приписав убийство Идеальному Убийце, следователи будут сбиты с толку. Но это же и плохо, потому что, инкриминировав убийство Идеальному Убийце, его будут рассматривать как личную вендетту Майклу, и вот тогда в список подозреваемых попадаю и я.
— Серийные убийцы вроде Идеального Убийцы придерживаются определенного модус операнди , в его случае — это письма. Идеальный Убийца оставил бы письмо. Это не твоя забота. И не твое дело, — со вздохом произнесла женщина.
— Уверены? — с тревогой вопросил он. Она не ответила. Не уверена.
Я всхлипнула, разрывая повисшее молчание.
— В любом случае... — начала офицер.
— Кит! — это закричала моя мама. Я медленно обернулась и увидела, как она бежит ко мне, пробиваясь сквозь полицейских, натыкается на Алекса и крепко обнимает меня. — Господи, Кит, милая, ты не пострадала? Я застряла в Брюсселе... Прости, но раньше никак не получалось прилететь!
Ни она, ни я не были рады видеть друг друга. Но шоу мы устроили хорошее. Я тоже обняла ее и взвыла, вжавшись в плечо. Она перевела взгляд на Алекса и благодарно кивнула ему, в этот момент на глазах у нее выступили слезы — но она тут же опустила взгляд — а потом переключилась на допрашивавшего меня офицера.
— Я мама Кит — Вена Уорд. Можно ли перенести беседу? — обратилась к ней мама. — Кит устала и вымоталась морально и физически. Ей надо отдохнуть и прийти в себя, дома. Сейчас она этого не вынесет.
— Конечно, можете ехать, миссис Уорд, — задумавшись, ответила офицер и закрыла блокнот. — Мы свяжемся с ней позже, чтобы задать пару вопросов.
— Благодарю, — кивнула она женщине и Алексу и повела меня по коридору. На этот раз полицейские сами уступили ей дорогу. Она взяла меня за руку и повела вниз по лестнице.
Держала меня она мертвой хваткой, ногти впивались мне в кожу, заставляя морщиться. На глазах выступили слезы от боли. Я не останавливала себя — сейчас самое время для слез. Вид у нее был заботливым, но по тому, как она держала мою руку, ощущалась бешеная ярость и опасность. Иногда я забывала, что она тоже была убийцей. А забывать такое — глупо.
Когда мы спустились на второй этаж, там была доктор Марцелл, вместе с группой из нескольких преподавателей.
Все они молча обернулись к нам, во взглядах одних читалось сплошное любопытство, у других — жалость...
А вот от доктора Марцелл исходило подозрение.
И даже не легкая искорка, как раньше. А полноценное подозрение. И легко читалось, о чем она думала.
Она убила его?
Да, это была я.
Подозрение и сомнения диким огнем полыхали в ее взгляде, яростном и разрушительном, и ни капли жалости. Она осмотрела меня с головы до ног, когда мы развернулись, чтобы идти дальше.
Интересно, а она заметила, что глаза у меня недостаточно красные для той, что должна была рыдать несколько часов подряд.
Глава 13
Занятия отменили до конца недели. Полагаю, произошедшее оказалось самым черным пиаром для Айви Хай. Ну, что сказать, это не мои проблемы.
Мама, конечно же, взбесилась, что я нарушила наш кодекс и подвергла себя риску разоблачения. Даже не просто взбесилась, а впала ярость. Настолько, что начала крушить дом. Только ее ярость почему-то выглядела жалко — как у маленького истерящего ребенка. Причем истинную причину ее ярости ни она, ни я не смогли бы толком объяснить. Да, ее выбесило, что я убила Майкла. Но интуиция подсказывает, что дело не только в этом.
Когда я ударила Майкла — ее ярость накрывала своей дикой природой. Сейчас же в ней было что-то детское, вроде испуга.
Страха, однако, от нее не исходило.
Она разбила три вазы и керамическую собачку, стоявшую на каминной полке, которая так напоминала мне статую собаки возле участка Алекса. Такие настроения витали всю неделю, с ней невозможно было общаться.
— Ты все испортила, — сказала она во вторник за ужином, посверкивая эгоистичным отчаянным взглядом поверх перевернутых коробок и осколков от чашки. — Ты все испортила.
В общем, в доме попеременно воцарились какофония и тишина.
На всякий случай, до среды из дома я не выходила. По-моему мнению, лучшим вариантом было прикинуться слабой с налетом эмоционального шрама после пережитого стресса. Но как же мне хотелось сбежать куда-нибудь. Я сидела дома как на иголках. В среду же, хорошенько все взвесив, я решила, что с меня хватит — да и кроме того, в тот же день были назначены похороны Майкла, и если я на них появлюсь — это запишут мне в плюсик.
Решиться пойти туда было трудно, но после того как мама принялась швыряться вещами, я поняла, что готова бежать куда угодно; а похороны — довольно уважительная причина, чтобы выйти из дома. Хотя долго находиться там я все равно не собиралась. По очевидной причине нормальные люди, в отличие от меня, воспринимают похороны как крайне грустное и печальное событие. Да и скорбеть я не умела.
Траурная служба проходила в небольшой старенькой церквушке с острым шпилем, пронзавшим облака подобно тонкой струйке молока, наливаемой в чай. К моменту моего приезда уже прибывшие, опустив головы, стройным потоком входили внутрь. Кто-то перешептывался. Но по странному стечению обстоятельств, а может, вовсе и не стечению, учитывая сущность Майкла, настроение у большинства присутствующих не было мрачным. Это как-то странно, непонятно и даже любопытно, словно большинство «скорбящих» не были уверены, что он по-настоящему умер. Ведь сложно поверить, что кто-то столь повернутый на собственных злобных загонах мог вот так взять и помереть. Так что на похоронах царила довольно-таки странная атмосфера. Когда я приехала, в широкие двери церкви как раз заходили несколько мужчин в строгих костюмах.
Выходя из такси, я почувствовала на себе множество взглядов. У меня в гардеробе черный цвет не преобладал, а у мамы заимствовать, с учетом ее настроения, мне не хотелось, поэтому пришлось облачиться в черное платье из тафты, которое я надевала на рождественскую вечеринку пару лет назад и которое наделало много шума, потому что было слишком официальным для тогдашнего повода. Да и черный цвет превращал меня в бледную моль. Однако за такой короткий срок ничего другого я подобрать не могла. Склонив голову, подражая другим прибывшим траурной процессии, войдя внутрь, я кое-как приспособилась к тусклой обстановке храма, и, не привлекая к себе внимания, опустилась на скамью в самом дальнем ряду.
Скамья оказалась довольно жесткой, а спинка у нее слишком низкой.
Внутри церкви было по-своему очень красиво. Потолок представлял собой треугольный арочный свод, к которому восходили колонны, как и все стены, украшенные непередаваемой готической резьбой. Сквозь витражные окна пробивался свет и причудливым узором ложился на пол. На самих стеклах я рассмотрела потрясающие изображения Неопалимой купины6, Ноева ковчега и прочих не признанных мною библейских сюжетов. Отчего-то по телу побежали мурашки, внутри появилось непреодолимое желание исповедаться, попросить прощения, хотя я и сама не понимала, за что именно. По законам англиканской церкви — я пария7. Согласно религии мне много в чем требовалось исповедоваться. Однако даже если бы и пришлось, вряд ли бы я смогла.
Время от времени я отрешенно ловила обрывки чьих-то перешептываний.
— Не представляю...
— Не верю...
— Жалко его маму...
— Безумие...
И как ни странно, но постамент с телом Майкла не особо кого-то волновал.
Его одели в строгий черный костюм и окружили белыми розами. Я и не думала, что на похоронах тело выставляют на настолько хорошее обозрение, но, видимо, так. Или же тот, кто планировал церемонию, избрал крайне непривычную меру. Да, скорее всего, так и было. Все происходящее выглядело настолько необычным, что еще чуть-чуть абсурда картины точно не испортит.
Стоит заметить, что даже от мертвого от него веяло сволочизмом. Казалось, у него на губах по-прежнему играла та мерзкая издевательская ухмылка, а волосы вот-вот подпрыгнут от очередного шага. Подробностей с моего места видно не было, но, войдя в церковь, на кое-что я внимание обратила. Его отмыли от крови и закрыли рот, скрывая прокушенный от смертельного удара язык.