И нанесла его я.
Я не отрывала взгляда от витражей, пока не услышала голос выступающего за кафедрой.
— Как глаголил Иисус ученикам своим: «Да не смущается сердце ваше...»8
Его голос разносился эхом как от колокола.
Говорившим оказался пастор — пожилой мужчина с тремя зачесанными набок волосинками на голове, которому явно было не по себе выступать перед толпой. Мне даже стало интересно, был ли его дискомфорт вызван нелюбовью к публичным ораторствам или же ему просто не нравился Майкл. Если второе, тогда он соврет, говоря, что душа Майкла обрела спокойствие и попала в рай. Лично мое мнение — Майкл даже близко не знал, что это такое. Возможная неприязнь пастора к Майклу могла объяснить его неуверенность — и косые взгляды на гроб, впрочем, точно такие же взгляды бросали и остальные присутствовавшие.
— ...Я есмь путь и истина и жизнь...
Он заговорил о Боге. Я сразу же перестала прислушиваться.
С передней скамьи донеслись рыдания.
Плачущей оказалась женщина, скорее всего, это была его мать. Он был единственным ребенком, к тому же кто еще мог рыдать о нем? Постепенно я переключила все свое внимание на высокие витражи, а единственное, что слышала, — приглушенные всхлипы матери Майкла. С каждым судорожным вздохом у нее вырывался икающий звук, чем-то напоминающий смешок.
Со своего места я не могла разглядеть ее. Однако мне было бы крайне любопытно увидеть породившую такого монстра. Сожалела ли она, что подарила миру такое средоточие ненависти? Или она ничего не замечала? В какой-то момент мне ужасно захотелось посмотреть ей в глаза и задать эти вопросы лично. Мне правда было любопытно услышать ее ответы. Ведь Майкл-то сдох....
Майкл сдох.
Каждый раз, когда я думала об этом, я словно на стену нарывалась. И как-то резко вспоминалось, как моя мама, крича, схватила керамическую фигурку собачки и запустила ею в стену, попав ровно над пианино...
Пастор завершил свою речь и отошел от кафедры, умоляюще смотря на переднюю скамью. Во взгляде, прикрытом нависающими веками и тонкими ресницами, было столько неуверенности и тревоги. Но он кивнул. После чего поднялись родители Майкла. Я вглядывалась в них с каким-то нездоровым интересом.
Его отец оказался высоким и худощавым, очевидно, телосложением Майкл пошел в него, как и осанкой; однако в отличие от сына — от него не веяло циничностью. Зато чувствовалась порода. И несмотря на то, что ему не могло быть больше пятидесяти пяти, выглядел намного старше. Облачен он был в темно-серый костюм, а тусклые каштановые волосы зачесаны назад на пример лошадиной гривы. Однако выглядел он вполне претенциозно. Жена по сравнению с ним казалась малышкой с длинными волосами и мягкими чертами лица. От отца Майклу передалась фигура, а вот лицом он явно пошел в мать. И такое сходство заставляло поежиться.
А уже можно думать о Майкле в прошедшем времени или еще слишком рано для такого? Даже не знаю. Наверное, можно.
Родители поднялись по ступенькам, направляясь к постаменту, чтобы произнести несколько слов своему ушедшему сыну. Мама Майкла всхлипывала все громче, но когда она подошла к безжизненному телу собственного сына, ей пришлось прижать ладонь ко рту. Облачена она была в слишком свободное синее платье, лицо не покрывало ни грамма косметики. Муж шепнул ей на ушко что-то и мягко отвел от открытого гроба.
Дойдя до кафедры, они повернулись лицом ко всем присутствующим. И практически моментально мама Майкла выцепила меня взглядом.
Я застыла. Она обвела глазами пришедших, словно выискивая меня, и нашла. И она точно знала, кто я такая. Должно быть, отыскала мое фото в ежегоднике после того, как ей сообщили имя той, кто нашла ее сына. В принципе, не важно как — важно, что она знала меня в лицо. Она плакала, и среди абсолютной тишины были отчетливо слышны ее икающие всхлипы. И она не злилась. Красноватый свет, проникающий сквозь окна, лишь подчеркнул абсолютное непонимание у нее на лице.
Зря я пришла. Не в силах больше здесь находиться, я вскочила на ноги, и взгляд мой упал на лежавшую в деревянном кармашке впередистоящей скамьи библию. Сосредоточившись на узорной кожаной обложке, я тихонько извинилась и рванула к проходу. Подошла к массивной двери. С трудом открыв ее, я вышла под полуденное лондонское солнце. Мне казалось, что даже юбка из тафты шелестит слишком громко.
Точнее, я вышла под полуденное недосолнце, потому что небо оказалось пасмурным и не слишком ярким. Я почувствовала дикую усталость. Рядом стоял фонарь. Я подошла к нему и, прижавшись лбом к прохладному металлу, прикрыла глаза.
Так и простояла несколько минут, стараясь выровнять дыхание.
Или мне это просто показалось и простояла я так не несколько минут, а гораздо дольше. Потому что не успела я и шагу сделать, как двери церкви распахнулись, выпуская молчаливых людей. Служба закончилась. Я выглянула из-за фонарного столба, наблюдая за ними. Кто-то искоса поглядывал на меня, но большинство не обращали внимания. Я понимала, что лучше не медлить, а поскорее уходить, но не могла заставить ноги сдвинуться с места.
Последними вышли родители Майкла, и при виде них меня словно током пронзило. Он обнимал ее, она смотрела себе под ноги; но вот он сказал ей что-то, и она подняла на него глаза, мимолетом заметив меня — подростка, прячущегося за фонарным столбом. Она мягко выпуталась из объятий мужа и направилась прямо ко мне. У него на лице промелькнуло сомнение, и, тем не менее, он ее не остановил, а направился следом. Мне захотелось бежать, но я не могла оторвать ноги от земли.
— Здравствуй, — мягко поздоровалась она.
— Здравствуйте, — отозвалась я.
В ней я отчетливо видела Майкла, и это меня удручало. Казалось, что передо мной стоит он, отчего я мысленно переносилась к моменту его смерти. И почему-то, глядя на нее, я снова и снова переживала тот миг — когда убила Майкла.
— Его обнаружила ты, — прошептала она, не объясняя, как поняла это.
— Да.
— Почему ты убежала?
Я вздрогнула и вздохнула, глядя себе под ноги. Что мне ответить, что же ответить?
— Я подумала, что вы не рады моему присутствию, — заикаясь, ответила я.
— Почему же? — неподдельно удивилась она.
— Вы так смотрели. Мне показалось, что вы разозлились.
Она засмеялась, а через несколько секунд всхлипнула и покачала головой.
— Нет, я не злилась. Только удивилась, что ты пришла.
— Моя подруга услышала о времени и месте и рассказала, — снова попыталась оправдаться я. Пускай она и не злилась, но мне было все так же не по себе.
— Я рада, что ты пришла. Спасибо тебе за это. Спасибо. — Она запрокинула голову, глядя на медленно плывущие облака, совершенно раздавленная и сломленная.
На какой-то миг я почувствовала сожаление, но не за то, что убила. Нет. За эту женщину. Но довольно быстро это ощущение пропало.
— Э-э, не за что.
Повисла пауза. А потом...
— Как он выглядел?
— Простите?
— Майкл. Когда ты его обнаружила. Как он выглядел? Только прошу тебя, не ври... — Она украдкой глянула на мужа, как таящийся ребенок. — Мне сказали, что он не мучился, что даже крови не было, но этого просто не может быть. Его же убили. Я понимаю, что меня хотели утешить. Но я хочу знать правду. Пожалуйста. Прошу, расскажи мне.
Она протянула руку и с неожиданной силой сжала пальцы на моем плече. Мне стало ужасно жаль эту женщину. Несчастная, которую все вокруг ошибочно приписали к слабачкам.
Взглянув на нее, я тихонько прошептала:
— У него были открыты глаза. И синяк на виске.
Она вздрогнула, но хватку не ослабила, поэтому я продолжила:
— Изо рта текла кровь, много крови.
— По-твоему он умирал в муках?
Ну что я могла ответить?