— Я только подтолкнула. Остальное ты должна была сама для себя разъяснить. Сейчас же я хочу понять твои мотивы. И если окажется, что тобой ничего не движет, тогда мне многое станет ясно.
Устало посмотрела на нее. Я была не в состоянии заставить себя озаботиться ее словами.
— Я хочу спать, — прикрыв глаза, пробормотала я. Она схватила меня за запястье. Кожа у нее оказалась ледяной. Это меня отрезвило.
— Ради чего ты убиваешь?
— Я убиваю... потому что убийства — это ничто. Ведь в мире не существует ни плохого, ни хорошего. Только... субъективные мнения. Так же ты мне это объясняла?
Она откинулась на спинку.
— Именно.
— А что, я должна была еще как-то додумывать от себя? — огрызнулась я. — Типа мне попутно надо было придумывать ответы на неозвученные тобой тайные ребусы?
Она снова вздохнула:
— Убийство — это необычный метод самопознания. По-крайней мере, так было со мной. Да, кое-чего я тебе недоговаривала. Но это было не просто так. Некоторые вещи не вложишь в голову, до них надо додуматься самой. Ты бы не поняла, по крайней мере, на первых порах. Я дошла до этого сама. Думала, и ты сможешь. Но... видимо, ошиблась. Возможно, тебе было комфортнее, чем мне, жить по четко разложенным правилам. Возможно, до сих пор их тебе хватало.
— Я тебя не понимаю.
— Да, речь вышла немного бессвязной.
— Просто объясни, что ты хотела до меня донести.
— Ты действительно никак не оправдывала себе совершенные убийства?
— Исключительно как ты меня учила.
Начала фразу я сердито, но завершила едва слышно. У меня не осталось сил поддерживать злость. Как же я устала.
— Придерживаться морального нигилизма недостаточно.
Голос ее звенел от уверенности и решительности, каких я давно от нее не ощущала. В этот миг в ней снова что-то заискрилось. Но даже сквозь этот внезапный огонек было видно, насколько она устала.
— Наверное, — уклончиво ответила я.
Она глубоко вздохнула и двумя руками обхватила мои запястья.
— Кит, ты — высшая сила.
Наконец все мое внимание было обращено к ней.
— Что ты такое говоришь? — мягко поинтересовалась я.
— То, что тебе необходимо осознать. Я и раньше говорила тебе это. Тогда ты не услышала. Именно это в свое время поняла я, и надеялась, что осознаешь ты, но, видимо, я ошиблась. — Она смотрела на меня с жалостью, невероятной жалостью. Я не понимала.
— И что, черт возьми, это значит?
— Подумай, Кит.
— Я не понимаю, к чему ты ведешь.
Она коснулась моей щеки, и отчего-то я вспомнила такое же прикосновение Черри.
Я — чудовище. Это она пыталась донести?
Я еще больше съежилась и тихо заплакала в прижатую к груди чашку.
— Кит, выслушай меня. Попытайся понять.
— Я не...
— Ты — высшая сила, Кит. Я тоже была ею, когда убивала. Такие, как мы, нужны людям, Кит. Нужны.
— Не нужны никому убийцы.
— Еще как нужны. Точно так же, как полицейские или банкиры. Мы им нужны, хоть они могут и не до конца это понимать. Мир вокруг нас безумен. Он наполнен несправедливостью, насилием и безумием. Понимаешь?
На краю стола лежал пульт. Она ловко подхватила его и одним нажатием оживила экран телевизора.
В Швеции кто-то взорвал бомбу. Но со мной это никак не вязалось. Но для кого-то это было важнее жизни. Стоящий на фоне репортер жарко вещал что-то. Я не слышала слов. Звук был слишком тихим, чтобы что-то разобрать.
Смерти. Разрушения. Неужели она не понимает, что мне сейчас совершенно не хочется этого видеть?
Я отвернулась и устремила взгляд в стол. Но мама, обхватив меня за щеку, развернула обратно к экрану.
— Смотри, — приказала она.
— Не хочу.
— Смотри.
Я послушалась. Посмотрела на мелькающие картинки. Спасатели ищут выживших среди обломков. Взволнованные очевидцы. Кадр возвращается к тараторящему репортеру. Жуткое зрелище, жуткое и какое-то сюрреалистическое. Фейковое, словно смонтированное для развлечения психбольных. Только, к сожалению, такова была реальность.
— Еще не поняла?
— Нет.
— Попытайся.
— Я не понимаю, — настаивала я. Я абсолютно не понимала, что она пыталась до меня донести.
— Взгляни на них, Кит. На людей.
Я повиновалась. Взглянула на людей.
Кто-то стоял среди обломков, кто-то неподалеку, но все следили за происходящим. И у всех были одинаковые выражения лиц. Напряженные, настороженные и напуганные. Словно они ждали чего-то, но вот чего? Самое страшное уже случилось. Они держались друг за друга. Цеплялись за окружающих. Прятали лица в объятиях рядом стоящих. Они поддерживали друг друга. Им было страшно. И все из них, абсолютно все смотрели на обломки.
И я поняла.
— Ох, — вырвалось у меня.
Ох.
Это же лежало на поверхности.
Почему я раньше не обращала внимания.
Они нуждались во мне.
Я — высшая сила.
Которая так нужна людям.
Без меня они не справятся.
Ох.
Ох.
— Теперь-то ты понимаешь? — тихо спросила мама. Я кивнула.
— О, да, — выдохнула я. — Господи, это так очевидно. Я нужна им. Очень.
На мгновение повисла тишина, в которой я слышала только собственное радостное сердцебиение.
— Расскажи, что ты поняла, — решила проверить мама. Я выдохнула смешок, потом еще один, а потом облегченно улыбнулась. Напряжение отпускало. Я опустила чашку на стол и вытерла слезы. Господи, это же было настолько очевидно. И чего я так боялась? Элементарно.
— Я — высшая сила, — ответила я, — потому что людям необходимо чего-то бояться. Каждому нужен свой собственный монстр.
Она улыбнулась. Я продолжила:
— Мир полон хаоса. А страх перед кем-то сплачивает людей. Это так очевидно: вон как они поддерживают друг друга. Я нужна им. Местные жители чересчур убеждены в собственной безопасности. И порой их просто необходимо погружать в состояние хаоса — совершая убийство — таким образом, объединяя их и напоминая, что нет ничего важнее отношений человеческих. Я делаю их лучше. Моральный нигилизм тут тоже присутствует — как и индивидуальное правосудие — но все гораздо глубже. Это мой город. Убийства — гораздо большее, чем я думала.
Я говорила со страстью. И очевидностью.
Мама улыбалась.
— Прекрасно, — сказала она. — И так точно.
Часы тикали, холодильник гудел, где-то вдали лаяла собака. А я, сидя посреди ночи за кухонным столом, осознавала свое место в мире.
Задумчивым взглядом Алекс следил за тем, как я намазывала маслом кусочек хлеба. Мы снова сидели в том кафе. Только на этот раз ни один из нас не нарушал молчания.
Я бесцельно разглядывала птичек на обоях, познавшие время корзинки, тарелки со сколотыми краями. Я избрала тактику наблюдения. На Алексе снова красовались очки, причем они ему очень шли. А еще он был в штатском, опять, и со свежей царапиной на запястье. На миг мне стало любопытно, как он ее получил; но затем уловила взгляд темных глаз и улыбнулась.
Как-то я позабыла, зачем мы тут, для чего я пригласила Алекса на обед. Были ли для этого основания? Да и нужны ли они были? Я чувствовала себя какой-то отрешенной; от него, от всего вообще — словно уплыла мыслями куда-то очень далеко. Но, в то же время, от его присутствия становилось приятно. Он не пытался меня успокоить, как раньше, да мне и не требовалось больше утешения... однако с ним рядом было хорошо. И мне это нравилось.
Что-то между нами изменилось, не знаю почему, может, по причине моей новообретенной уверенности в себе. Рядом с ним я больше не впадала в состояние полоумного девчачества и застенчивости, вместо этого я ощущала себя полноценной взрослой.
Кому-то уже пора было нарушить молчание. И сделать это решил Алекс.
— Сегодня вторник. В школу ты не ходила. — Утверждение, но в нем четко слышался вопрос.
— Да, — подтвердила я, игнорируя невысказанный вопрос.
Очередная пауза.
— Почему? — задал-таки он.
— Утром мне было нехорошо. Сейчас все прошло. Ничего такого. Просто какой смысл идти в школу всего на два часа. — Ему в глаза при этом я не смотрела. Поглядывала в окно у него за спиной.