Сначала мы хотели позвонить на кафедру и признаться в своей глупости Баловневу, но на наше счастье трубки у всех телефонов-автоматов, что нам попадались, были оторваны и мы поехали обратно в надежде на то, что в институте найдем того, кто знает где Лихачевский проезд.
Остановившись на улице, не заезжая во двор института, чтобы не быть увиденными, Малюшин вышвырнул меня из кабины со словами - сам наворотил, сам и исправляй. Ничего не оставалось делать и я пошел к своему другу Сергею Ивановичу Павлову. На мое счастье он когда-то ездил туда на какое-то предприятие и знал, что Лихачевский проезд, гораздо ближе к МАДИ, чем ЗИЛ и как до него добраться.
Когда мы вернулись с полученными металлоконструкциями Баловнев заметил, что мы ездили более четырех часов и сказал, что использовать служебную технику для частных разъездов (особенно возле мебельных магазинов) недопустимо. Мы виновато потупили глаза и промолчали. Лучше было сознаться в расхищении социалистической собственности, чем в собственной глупости.
И лишь недавно, обнаружив в городе Долгопрудном, Лихачевское шоссе, я узнал, что была когда-то деревня Лихачево, не имеющая ничего общего с Заводом Лихачева, по имени которой названы были, и шоссе, и несколько проездов, ведущих к этому шоссе.
1984 г. Студент ВХУТЕМАСа
1984 г. Студент ВХУТЕМАСа
Довелось мне как-то возвращаться из Литвы на перекладных. От Игналины до Москвы я добирался целых 35 часов. В те годы, отношение к нам в Прибалтике было не самое лучшее, поэтому билетов на поезд в Москву русским купить было практически невозможно. Не буду уточнять по каким причинам мне пришлось так срочно ретироваться - это тема другого рассказа. Сейчас хочется, чтобы читатель понял, в каком состоянии находился я в конце этого вояжа, не спавший около полутора суток, переменивший шесть видов транспорта и к тому же чертовски голодный. В те, годы дефицита, пообедать в вокзальной столовой или ресторане было очень сложно - то нет ничего, кроме водки, то что-то есть, да жрать не будешь - вырвет от запаха или одного вида.
Я уже был недалек от Москвы - оставался предпоследний рывок - электричка Можайск-Москва до платформы Беговая, откуда уже троллейбусом можно было добраться до дома. Бессонная ночь не прошла даром и, когда я отъезжал на электричке от Вязьмы, то упал с сидения, причем упал так, что продолжать спать на полу, чем очень напугал тех, кто ехал рядом со мною, поскольку они решили, что мне стало плохо с сердцем. Вокруг все были пожилые - старше сорока-сорока пяти лет. Ничего иного им не приходило на ум. Но попробовав нащупать пульс у меня, лежащего на полу, они разбудили меня и я им ответил вяло: «Дайте поспать!» И только тогда осознал, что лежу на полу между двух сидений, в обнимку со своей дорожной сумкой, головою, вообще, на проходе. Пришлось перебраться к окну, прислонить к стене сумку и, таким образом, проспать около трех часов.
Молодые люди, как я заметил по своей молодости, если хотят спать, засыпают вообще в любой обстановке и в любой ситуации.
Поэтому когда я пересел на следующую электричку в Можайске, то был уже более-менее соображающим человеком. Хотя в голове был какой-то, не то шум, не то дым, но шел я достаточно ровно и сидел уже не заваливаясь в сон.
Когда поезд тронулся, я, чтобы скоротать время, вышел в тамбур покурить. А там уже стоял довольно пожилой мужчина, я бы даже сказал - старик. Нет - скорее старец, поскольку его внешность была схожа с иконописными ликами. Он был невысок, худощав, держался исключительно прямо не горбясь, с какими-то я бы сказал - яркими - глазами. Видно было, что он - еврей, а вот одежда его была какая-то непривычная, то ли необычная, то ли нестандартная. По ней я никак не мог разобрать какому сословию соответствует такой стиль.
Он заинтересовал меня, поскольку его лицо разительно отличалось от тех, которые я видел за весь свой долгий путь. По всему чувствовалось, что он не завсегдатай ранних рабочих электричек. Не помню какой я применил финт, чтобы заговорить с ним, то ли спичек попросил, то ли папиросу (потому что он курил именно папиросы - на это я всегда обращал внимание - тогда признаком авторитетных людей служили папироса и мундштук), но разговор завязался и этот разговор захватил меня. Да так сильно, что все два часа мы проговорили в тамбуре, боясь сдвинуться с места, чтобы не порвать ту слабую нить общности, которая, вот так неожиданно, возникла между нами - совершенно случайными собеседниками.
Начал он откуда-то издали. Сначала рассказал про дачу где он любит жить летом, что она достаточно далеко от города, зато там тихо и мало народа. Что едет срочно домой с раннего утра, поскольку у него завтра важная встреча (надо поработать) и чтобы войти в ритм московской жизни, он едет утром, а не вечером. При этом добавив - размяться надо. Потом мы перешли на погоду, на то, на се... речь его была настолько жива, выразительна и обстоятельна, что мне было просто приятно ее слушать, про чтобы он не говорил. И за этим разговором, я стал догадываться, к каким может принадлежать такой человек - конечно - к людям искусства и не просто искусства, а высокого искусства. И я решил уточнить так ли это...