Иерофант повелел, чтобы читали второй очищающий обряд, что Керикисса и сделала. Чье влияние привело к выбору обряда Незримости, я не знаю, но начался и он, боюсь, что с фатальными последствиями.
Адепты слегка перегруппировались, но общий принцип ритуальных действий в храме, как мне показалось, остался таким же, как при совершении обряда Нерожденного. Столист и Дадуш трижды совершили очистительный обход. И когда Констанция со своей курильницей прошла мимо алтаря, перед которым я стоял на коленях, она взглянула на меня.
Глаза ее были полны удивления и испуга, но в тот момент, когда она, очевидно, решила заговорить, Иерофант торопливо отослал ее назад, к месту, которое она занимала на южной стороне рядом с ложной дверью. Резким взмахом руки вернув на прежнее место и Керикиссу, Иерофант приступил к чтению, точнее к декламации, ибо я увидел, что его опущенные вниз глаза не двигались над лежавшей у него на коленях раскрытой книгой, более того, они время от времени закатывались назад, как раньше. У меня также создалось впечатление, что он даже не понимал слов, которые произносил, просто бубнил их, словно не вполне пришел в себя. Да и вообще трудно было соотнести этого человека, явно перенесшего потрясение и выглядевшего так, будто он вот-вот соскользнет со своего стула, с могучим и властным голосом, гремевшим над неофитами и наполнявшим храм.
Что касается Тамблти, он стоял на коленях, по-прежнему издавая необычайно сильный запах фиалок, и, хотя пережил припадок, сейчас никаких признаков недомогания, кроме разве что легкого подергивания в такт некоторым ритуальным словам, не выказывал. Более того, со стороны казалось, будто весь обряд ему хорошо известен, ибо, приметив уголком глаза шевеление его капюшона в области рта, я понял, что он проговаривает текст одновременно с Иерофантом. Но чей же голос тогда я слышал, ощущая при этом, как невидимая рука словно водит веткой ежевики по всему моему телу?
— Заклинаю тебя Тотом, повелителем мудрости и магии, который есть твой бог и владыка. Заклинаю тебя всеми словами и символами власти, светом моей божественной сути, проникающей в тебя. Заклинаю тебя Гарпократом, повелителем молчания и силы, богом этого моего действа, дабы оставил он тебя пребывать под песками, чтобы окружил ты меня, незримый, неощутимый, защитной пеленой тьмы, дабы зрячие не прозревали меня, когда пребуду я перед их очами, и не ведали они, что кто-то есть перед ними. Повелительница тьмы, к которой никто не может приблизиться, обитающая в ночи, где есть тайна и глубина невообразимая и страшное безмолвие. Я взываю к тебе, дабы окутала ты меня твоей невыразимой тайной. Взываю к тебе, чтобы ты укрыла меня своим покровом, опустила вуаль свою между мною и всем, что принадлежит к внешнему и материальному миру. Окутай меня вуалью, сотканной из безмолвия и мрака, той, что окружает обиталища вечного покоя.
Глядя на Владетелей храма, я понял, что Иерофант не читает и не исполняет ритуал, как предписано. Он сидел неподвижно, сгорбившись, осунувшись, и казался половиной того человека, которым был раньше. Перо Йейтса по-прежнему не двигалось, и я увидел, как и он бросил взгляд в сторону крыши храма. Неужели ему тоже привиделись извивающиеся тени, тоже померещился шорох змеиной чешуи? Но теперь там, поверх змей, копошились и насекомые величиной с ладонь. Я увидел, что остальные адепты надвинули свои капюшоны, беспокойно всматриваясь, словно шелк мог прорваться, так что сверху на нас посыпались бы дождем змеи и… скорпионы! Надо же, здесь, в центре Лондона, скорпионы! Почудилось мне или нет, но я готов был поклясться, что видел, как скорпион со светлым туловищем и скрученным для удара хвостом, перебирая бледными с молочным отливом ножками, исчез в штанине коленопреклоненного Тамблти, а тот мигом позже дернулся и изогнулся в экстазе: несомненно, он был укушен и, несомненно, получил от этого укуса удовольствие.
По-видимому, никто, кроме меня, этого не видел, но уголком глаза мне удалось заметить, что Констанция перевела взгляд с купола храма на ложную дверь. Тем временем вещавший бестелесный голос стал еще более звучным, несмотря на то что жрец и неофит, от которых или через которых он, казалось, проистекал, слабели прямо на глазах. Я приготовился либо подхватить любого из них, если он будет падать, либо хотя бы отскочить в сторону, чтобы не свалиться опять на пол в барахтающемся клубке. Пока же мне ничего не оставалось, только слушать, как продолжает вещать голос: