После доброго, по ее меркам, получаса порки она бросила флоггер и позволила мужчине перевести дыхание.
- Ты когда-нибудь произносил стоп-слово? - спросила она, подойдя к нему. Несколько капель смазки стекали с его члена, и она поймала их кончиком пальца.
- Non, Maîtresse.
- Ты так сильно любишь боль? Или это гордость?
- Вы уже знаете ответ. Почему вы никогда не произносили стоп-слова с ним?
- Произносила, - поправила она. - Но лишь однажды.
- Почему?
- Потому что, - ответила она, снова обхватила его эрекцию и сжала до боли, - он приказал мне выйти за него.
- Должно быть, он тоже мазохист, - ответил он сквозь сжатые зубы. Госпожа рассмеялась.
- Ох, у тебя еще будет достаточно времени для этого.
"Достаточно времени" подразумевало трость. Не ротанговую трость, которую она использовала, чтобы оставлять синяки размером с ладонь на задницах и бедрах клиентов. Нет, то, что ей нужно было - это маленькая трость - белая, пластиковая, длиной как палочка дирижера. На самом деле, она всегда ей напоминала дирижерскую палочку; которую она использовала, чтобы дирижировать симфонией боли.
Она начала под левой лопаткой и оставила двухдюймовую полосу на коже от удара. Неброская маленькая игрушка, никто даже не подозревает какую боль она приносит, до тех пор, пока не ощутят на себе ее силу. Надрезы лезвием менее болезненны, чем этот маленький дьявол.
- Дыши, - приказала она, и снова хлестнула его, почти на полдюйма ниже от первого рубца. - Не забывай дышать...
- Я дышу, - ответил он, хотя, казалось, что секундой ранее задерживал дыхание.
Он терял сознание во время их сессий, особенно во время сцен с удушением. Никакого вреда, никакого нарушения границ. Обмороки, падения, рыдания, доводят до точки надлома и оставляют там смотреть в бездну - вот что происходит за запертыми дверями подземелья, когда ванильный мир не смотрит и монстры выходят поиграть. В этой комнате с этим мужчиной, только Богу она могла ответить, но Бог не задавал вопросов.
- Хороший мальчик. Отключишься со мной, и игра будет окончена. А мы ведь не хотим этого, правда? Ты еще даже не кончил. Ты примешь еще тридцать. - Сказала она, ударяя его еще раз и улыбаясь при виде багряно-красной линии на спине, - и мы обсудим добавление чуточки удовольствия в этот микс.
- Тридцать три рубца?
- Что? Я люблю библейские цифры. А теперь заткнись и дыши. - Она снова полоснула его, опускаясь вниз по левой стороне. К тому времени как она закончила с ним, не осталось ни одной части на его теле от шеи до бедер, которая бы не была украшена синяками, не кровоточила или не была покрыта шрамами. Он любил свои сувениры, и он всегда их так называл. Сувениры от его каникул в Аду.
Всю правую сторону она расписала еще большим количеством рубцов. Чтобы усложнить задачу она заставила его считать удары ее палочки последние семнадцать раз. Его "один" прозвучал уверенно. "Пять" с болью. К "десяти" он прошептал цифру. На "тринадцати" она едва слышала его. На "семнадцати" она его сломала. Прошла почти минута, пока он не произнес цифру.
- Я жду... - она провела палочкой по его спине, позволяя той щекотать его израненную кожу. - Ты ведь хочешь немного удовольствия, правда? Если ты хочешь отдохнуть от боли, ты должен назвать число. Ты знаешь, что я оставлю тебя здесь висеть всю ночь, пока ты не скажешь число. Я возьму книгу, притащу стул и буду читать. Я никуда не тороплюсь...
Он шумно сглотнул и вздрогнул. Бедняжка. Сегодня всю боль она обрушила только на одну часть его тела - его спину. Обычно столько боли она распределяла по большой площади - спине, заднице, бедрам... Хотя такую любезность она припасала для других клиентов. Более нежных клиентов, более слабых клиентов, выдрессированных клиентов. А этот клиент получал лучшее от нее, потому что платил лучше. И когда кто-то платит лучше, она делает худшее.
- Остался один... ты ведь можешь принять еще один?
Его единственным ответом был кивок. Она увидела, что под маской он закрыл глаза, и она воспользовалась возможностью, чтобы просто взять его. Кем он был? Она задавала себе этот вопрос с первого дня их знакомства, когда ей было всего лишь шестнадцать. Какую тайну он хранил за этими глазами и внутри этого израненного и прекрасного тела? Она могла бы выбить из него секреты, но знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не хотела их знать на самом деле...
- Семнадцать, - произнес он твердым голосом, подняв голову.
Семнадцатый удар был самым сильным.
- Это за "должно быть он мазохист".