— Отец. А мать русская. Елизавета Сергеевна — домохозяйка. Яков Михайлович — закройщик. В швейной мастерской работает. Сестренка есть. В школу ходит.
— А у вас из родных?
— Никого. Где-то живет тетя — мамина сестра, но я не имею с ней связи.
— Почему?
— Они не любили друг друга. Мама и она…
— Отчего?
— До войны это случилось. Мама рубила кости для студня, а рядом тетя стояла, и ей в ногу отлетел кусочек. Вот такой… Через неделю нога покрылась какими-то пятнами. Вскоре получили от тети письмо. С проклятиями.
— Вы пьете?
— Бывает… На вечеринках.
— А отец пил?
— Нет. Никогда.
— Вы, я заметил, не очень охотно говорите о нем. Не ладили?
— Да нет. Просто…
— Понимаю. Простите.
Мужчина поднялся, подошел к секретарю, что-то шепнул ему. Тот вырвал лист из большого блокнота. Положил на край стола.
— Пишите заявление, Виктор. Садитесь сюда…
Так родился первый в моей жизни серьезный документ:
Прошу зачислить меня в органы Госу дарственной безопасности в качестве курсанта Оперативной школы.
Хочу посвятить свою жизнь борьбе с врагами Родины.
2 марта 1946 года. В. Костров».
ЛИСТ ПЯТЫЙ
Имя — Люся Фридман — ассоциируется у меня с ожогом…
Ленька влетел ко мне часов в пять. Я только что вернулся из техникума и жарил на плитке макароны.
— Ну, знаешь ли! Вместо поисков любви, он жарит мучные трубочки!.. В тебя влюблен экземпляр неизмеримой красоты! Богата сказочно. Монте-Кристо в сравнении с ней — жалкий бродяга и, самое главное — ее особняк в четверти лье… Точнее: трамвайная остановка от твоей берлоги!
Ленька всего месяц в Ленинграде. Его эвакуировали во второй день войны и там, в далекой и сытной Туркмении, Ленька вырос, закончил десять классов и избавился от прыщей. Сейчас сдает экзамены в Театральный и крайне успешно. Ленька очень фасонит этим и не очень искренне сочувствует мне, у которого даже заявление не приняли. Костюм на Леньке шикарный: серый с искрой. Галстук бордо и новые американские туфли с медной пряжкой.
— Быть должны мы у них в девятнадцать ноль-ноль! Но будем в девятнадцать десять. Приходить вовремя — плохой тон. Ты не реагируешь?
Я посыпаю сахарным песком макароны и думаю о другом… (Он везде и всем называет меня другом. Все время, как приехал, твердит о дружбе и жалуется, что в «изгнании» был один. Но почему все-таки он ни разу не спросил, как я жил тут, как умерла мама, что я думаю делать. Вот и сейчас… Он даже не догадывается, что мне и надеть-то нечего.)
— Нет, вы посмотрите на него! Он даже не ощущает романтического стечения обстоятельств!
Гость вырвал вилку из рук, ткнул в макароны и упал на диван.
— А ничего… Итальянцы — не дураки! Но ты… Извини меня. Итак, на днях ты шел по улице. Ковбойка, закатанные рукава. Выгоревший волос и печальные глаза. Тебя узнают и влюбляются. Она ведь в нашей школе училась… Я дал слово, что приведу тебя сегодня. Будет папа, будет мама, очаровательная сестренка и три девочки для меня.
— Я не иду.
— Не идешь?
Ленька перестал хрустеть макаронами. Он был очень смешон с набитым ртом.
— Но она умрет, — зашептал Ленька, — за ней следом умрут ее мама и папа. За ними — сестренка. За сестренкой последую…
Ленька заморгал часто-часто и, проглотив жвачку, заплакал. У него полились слезы. Настоящие слезы. Это было уже сверхъестественное. Я тут же простил ему болтовню о дружбе, его раздражающе богатый костюм, простил ему все. Он был талантлив. Несомненно талантлив.
— Как ее имя? — спрашиваю я, словно действительно решил избавить их всех от смерти.
— Людмила. Урожденная Фридман, — отчеканивает Ленька. — Цвет волос — жженая охра. Глаза, как у всех красавиц, огромны. Карие. С небольшим налетом патины… Надеюсь, значение последнего слова известно Вашему Преосвященству… (Я киваю головой.) Длинные невесомые пальцы. Такими играют на арфах или совершают дворцовые перевороты.
— А как обстоит дело с безымянным пальцем на левой ноге? — беру я Ленькин тон.
— Жемчужный ноготок на розовой мякоти сустава.
— А мозоль?
— Фу… Циник. Одевайся.
— Во что?..
Вопрос обескураживает Леньку. Приняв позу мыслителя, Ленька стал думать. Думал он минуты две. Я приканчивал макароны.