— У Горького, — вспомнила Римма, — появление ребенка, это же…
Но ей не дают привести сравнения. Заговорили все разом.
— «Война и мир»! Целая глава! Вспомните!
— А у Пушкина?!.. «Принесла царица в ночь…»
— Я только забыла где… — вставляет Люся.
— Крохи! — кричит Ленька. — Фрагменты! Откройте любой том, читайте наугад страницу и вы наткнетесь на покойника! Высшая форма жизни — трагедия! Отнесемся к ней с юмором…
Ленька выпивает водку, целует руку Валентине и тянется к грибам. Тут он замечает меня…
— Виктор! — Обшарил глазами стол. Заполняет водкой и портвейном вместительный бокал и ставит передо мной.
— Ваш номер, маэстро!.. Прошу к рампе!
Я неуклюже встаю, упираюсь ладонями в стол. Смотрю, как носятся в бокале розовые вихри…
— Не хочу. Тошнит что-то…
Вернул меня к самому себе дующий в лицо ветер. Я подходил к дому. Переходя перекресток, почувствовал рядом чей-то локоть.
— Тамара?..
— Я иду за тобой с самого начала.
Она виновато улыбнулась.
— Ты, оказывается, косолапый немного…
И опять виноватая улыбка.
— Где твое окно?
— Оно во двор выходит.
— А с моего Исаакий виден.
— Красиво.
— Ага. По утрам солнце от купола отражается прямо в комнату…
— А ты что ушла?
— Так. Яков Михайлович, вот он мне нравится. Люсин отец. Тихий и умный старикан. А остальные…
— Что остальные?
— Давай не будем о них.
— Не будем.
— А мне только до одиннадцати разрешается…
— Строгий папа?
— Ужас. Как-то из театра пришла в полдвенадцатого. Показала билеты. Так он звонит в театр: «Когда кончился спектакль?»
— Очень тебя любит.
— Не верит. Он никому не верит.
— А ты его любишь?
— Я его боюсь…
Помолчали.
— Леня говорил, что у вас коридор длинный-предлинный, как в тюрьме.
— Могу показать.
Коридор произвел на нее гнетущее впечатление. Она сжалась в комочек. Даже походка изменилась.
Я вел ее за руку по этой бесконечной прямоугольной трубе, по которой на самокате прокатилось мое детство, по которой я пробегал отрочество, и, еле волоча от голода ноги, вполз однажды в юность…
— Еще далеко?
— Да нет… Еще три комнаты. Четвертая — моя.
Для приемов комната была готова меньше всего. Один стол чего стоил! Миска с водой и тряпкой — следы утюжки. Скатерть в пятнах. Диван продавлен. На окне грязная посуда.
В углу, на табурете, кирпич. На кирпиче — электроплитка.
— Сними пальто. Тепло же… Хочешь чаю? У меня конфеты есть. «Радуга».
— Которые, как помадка? Я их люблю…
Она вешает пальто на гвоздь, вбитый в дверь. Садится на диван. Закрыла колени ладонями.
Закипел чай в кастрюле. По стеклам розгами хлестал дождь.
— У нас до войны, Виктор, три комнаты было… Вещей всяких. Безделушки. Цветы. А сейчас тоже ничего не осталось. Отец пропил. Мы с мамой этой осенью приезжаем — в деревне отдыхали у родственников, — идем в сарай за дровами, а дров и нет. Пропил. Теперь у нас холодно-холодно… И комната тоже одна. Те две — сдаем.
— Он что, не работает?
— Он на пенсии. Получает две тысячи двести, а маме — ни копеечки…
— Что-то пенсия больно большая.
— А он же в органах служил. Был начальником погранзаставы. Потом в Управлении работал. Полковник. Орденов куча… А у тебя фотографии мамины есть?
Достаю альбом.
— Вот мама. А это — я.
— Какой толстый!
— А это — мама перед войной…
— Красивая…
Потом пьем чай с «Радугой». Томка разрумянилась и чувствует себя превосходно. Испортили настроение ходики. Ровно десять. Бегу к соседке проверить: может, мои спешат?.. Нет. Все кончено. Она уходит. Провожаю ее до трамвая. Промокший возвращаюсь и ложусь на диван. Рядом раскрытый альбом. Мама смотрит на меня и улыбается. Будто передо мной извинилась сейчас и улыбнулась виновато…
(Стоп!) Вскакиваю с дивана. (Боже мой!.. Боже мой!.. Так ведь они похожи! И улыбка та же. И глаза синие. И голос, когда она говорила про дрова. Ну, точно, как мама.)
Мчусь на кухню. Беру соседское ведро и тряпку. Всю ночь скоблю пол. Вытираю пыль. Выношу мусор.
ЛИСТ ШЕСТОЙ
В коридоре шумел сорок пятый год. Въезжали жильцы. В большинстве своем новые. Из старых вернулась лишь тетя Зина в свой тридцать первый. Вернулась с двумя очаровательными карапузами, и в первый же день весь дом узнал, что она ждет третьего. По-прежнему она много пила и хохотала. И на кухне теперь постоянно сидела совсем старая тетя Нюра. Я как-то подошел к ней с повинной… Она долго смотрела на меня мутными, слезящимися глазами, но так и не вспомнила ни о щах, ни о тапочке…