(…Как быстро все. Как это все коротко…)
— А ты маме понравился.
Она целует мое плечо и выскальзывает из-под одеяла. Зажгла свет. Одевается.
— Мне надо к Риммке. Смотри… У меня разные ноги. Не заметно?
— Ты что, уходишь?
— Я же говорю… Мне надо к Римме. Она самая близкая подруга. Корабль обещала подарить на свадьбу.
(Тело белое-белое. И розовые точки на икрах и выше колен тоже. И на спине.)
— Зачем корабль? Какой корабль?
— Настоящий такой, с парусами, мачтами… Старинный. А на корме наши имена будут… Это в «Елисеевском» шоколад покупал? Ты — милый.
Ногтем разрезает обертку.
— Я в блокаду его не ела. Мама, бывало, вся изведется, а я — ни в какую. Этот вкусный. А тот, знаешь, кусками. Американский. Горький такой…
Не спеша доела плитку. Брезгливо осматривает запачканные пальцы.
— Я о салфетку. Ладно? Все равно грязная.
Зацепилась волосами за крючок юбки. Рванула. На крючке осталась прядь.
— Жить будем в большой комнате. Мама отдает кровать. Они все равно спят отдельно… Для Риммки возьму плиточку, ладно? — Шоколад кладет в сумку. Садится ко мне. Целует.
— Не говори никому об этом. Знать будем мы и Риммочка. Ладно? Я помчалась…
И уже в дверях:
— Простыню не стирай. После свадьбы ее надо показать маме. — Она умчалась.
Почему об этом должна знать Римма?.. Корабль с именами… Шоколад в блокаду… Простыню, которую надо показывать…
Еще раз пропускаю через себя все, что произошло тут, сейчас, за какие-нибудь сорок минут… (Было без четверти девять; когда проснулся, я смотрел на часы. Сейчас половина десятого.) Сорок пять минут!..
Как же так?.. Это для меня всегда было самое, самое!..
От мысли, что со мной ляжет в постель голая девушка, останавливалось дыхание… Листая страницы великих книг, я запоминал великие слова и берег эти слова на тот случай, когда рядом будет она…
Но слова не потребовались. Ни одного слова.
И время. Думалось, что его не хватит. Не хватит часов и дней. Не хватит лет.
А тут… Сорок пять минут!..
Длина школьного урока.
ЛИСТ СЕДЬМОЙ
Недели две спустя, перебирая «семейный архив», — кожаный чемодан, набитый документами, письмами, облигациями, — я увидел книжку донора, принадлежавшую маме.
Последняя сдача крови: 6 мая 1941 года.
У меня возникла идея.
В институте переливания крови таких ждали. Один врач из комиссии прямо так и сказал:
— Пять лет такого бычка ждали.
Бычок был, положим, тощ, но необходимые данные для выкачивания комиссия находит. Через час, облегченный на 250 граммов и богатый, как воин Тамерлана после очередного похода, толкаюсь на рынке. Со мной паек донора. Продукты рвут из рук. Мятыми деньгами набиты карманы. Только за топленое масло, не торгуясь, платит интеллигентный старичок пятьсот рублей. Тут же из продавца превращаюсь в покупателя. Английский костюм. Серо-голубая шерсть. Накладные карманы с пуговицами. Оранжевая этикетка с черным львом. (Ленька из зависти может выброситься из окна…) Звоню Людмиле.
— Люда скоро будет. А почему вы не появляетесь? Вас хочет видеть Яков Михайлович.
— Спасибо. Я появлюсь.
Впервые в жизни сажусь в такси. Мчусь к ее дому. Жду в машине. Шофер предлагает сигареты.
— Не куришь? А я на фронте как закурил, так вот и…
Он начинает фронтовую историю, но я не слушаю. Я жду.
Вот, наконец… Белое пальто. Красная сумочка. Красные перчатки. (Сейчас пройдет мимо машины, а я тихо вслед: «Мисс Лю, вас ждут…»)
Что это?.. Мужчина. В зубах мундштук. Доходят до парадной. Они рядом, в пяти шагах от меня.
— Завтра в шесть, — напоминает она.
Он целует руку, подтверждая, что «завтра» и что в «шесть».
— Поехали, — говорю я шоферу.
— Куда?
— Прямо.
На другой день без предупреждения наношу визит семейству Фридман. Небрежно кидаю на столик в прихожей огромный букет. Елизавета Сергеевна искренне изумлена.
— Смотрите, что принес Виктор! Люда! Яков!