Ежедневно читаю Люськины письма-отчеты. «Закуплено водки — столько-то…», «…заднюю ногу крупного рогатого скота везет из Риги дядя Изя». «Пошито из батиста простыней — 6»… «Столько же дарит двоюродная сестра Бэлла».
Моя комната оклеивается заграничными обоями. «Уже падают листья» — назвал их Ленька. И хотя я твердо заявил родителям невесты, что первое время будем жить отдельно, метаморфоза с моей комнатой меня не обрадовала.
Как-то вырвавшись из школы, я застал у себя двух мужиков. Они наклеивали «падающие листья», хоронили последнее, что оставалось от прошлого: наивный ковровый узор, будто сцепившиеся в вечных объятиях буковки «Ш». Я, помню, часами лежа на диване, мысленно разъединял их… Солнце и сырость, копоть и время покалечили буковки.
Вот кисть плюхнула на них вонючий клейстер — и все…
Потом по коридору с трамвайным звоном протащился буфет. За ним кровать, столь огромная, что на этаже пришлось перекрыть движение. Потом в комнату вползли тяжелые кресла, закатился круглый стол и прыгнул к потолку оранжевый абажур.
Теперь по комнате могли передвигаться только вещи. Людям оставалось лишь стоять, сидеть, лежать.
— Ты просто отвык от уюта, милый…
Предсвадебные дни покрыли лицо Людмилы алыми пятнами. Она предельно возбуждена и холодно деловита.
— Шлялась на толчке. Тюля, конечно, нет. Один хмырь с занавеской заломил полкуска. «Ты, что, милый, — говорю, — с чердака упал?» Посуды нет. Стоит жаба с немецким сервизом… Нет, ты спроси, сколько он стоит…
— Но зачем это все?
— Как зачем?
Людмила молитвенно закатывает глаза.
— Ну, ей-богу, существует же обыкновенная посуда.
— Посуда?!
Она хохочет зловеще.
— Вот это?!.. Ты имеешь в виду это?!..
В ее руках мой чайник с кривой ручкой и с крышкой от сахарницы.
— Мы — люди, Виктор! Понимаешь, люди!
Держа чайник в руке, словно дохлую крысу, она выносит его вон.
О предстоящей свадьбе в Школе знали все, вплоть до водопроводчика Кириллыча, у которого мы занимали «рублик до стипендии» и чьи похабные анекдоты проникали в аудитории.
Людмила позаботилась и о том, чтобы ее все знали. Она могла ранним утром неожиданно появиться из-за колонн Исаакия, и тогда все двести, махая руками, подпрыгивая и приседая, мужскоц. завистью завидовали мне, который, прервав физзарядку, вроде бы нехотя, подходил к ней, говорил с десяток слов и, получив поцелуй, догонял уходящих товарищей.
Шурик, вступив в права первого гостя, давал интервью.
— Объясняю еще раз, — голосит он на всю спальню. — Вызывают невесту на почтамт. — «Распишитесь за ящик». На ящике наштемпелевано «Па-па-риж — Ленинград»! Открыли… Мать моя! Сорок шестой размер… Цветом под тополиный пух и записочка: «Мадемуазель, это платье сшито из белого флага, что означает п-прекращение сопротивления». Подпись: «Французское сопротивление»…
— Откуда они размер-то угадали?
— Разведка.
— А наши что? Спали?
— Никто не спал. Они в этот момент с француженок размеры с-снимали…
В дверь просовывается голова под фуражкой.
— Вы что, очумели? На лестнице слышно.
Это ночной дежурный по этажу.
— Не шикай, Степа. Иди «беломорину» получи. И потом, до завтрака далеко — п-прослушай свадебное меню. На первое: суп индюшачий. Полторы порции на брата. На второе… Витька, что на второе?
— Сосиски.
Спальня хохочет. Дело в том, что за два месяца в школьном рационе не менялось второе блюдо. Даже частушка ходила:
Нельзя соскоблить с памяти иные даты. А жаль.
6 ноября тысяча девятьсот сорок шестого года.
Невский скрипит недавно выпавшим снегом. Ветер выколачивает из флагов голубую морозную пыль. А нам жарко. Шинели расстегнуты, шапки сдвинуты — вот-вот свалятся.
— Жених с друзьями на лихачах, бывало, подкатывал, — бубнит Шурик. — С цыганами, с шампанским. А тут одно в башке: скорее б за стол, да
пожрать вкусненького…
— Пошляк ты, Фомин.
Это отреагировал старшина курса Иван Петрович. Кандидатура его бурно обсуждалась. Приглашать или не приглашать? Мужик он, вроде, ничего. Фронтовик. Лейтенант. Как и мы, курсант, и старшиной курса назначен начальством. Надо же кому-то старшиной быть…