— Усыпит, — предупредил Шурик, когда я намекнул о нем. — От таких цветы у невесты вянут.
— Не обидится?
— Ну и черт с ним. Лучше уж Горбунова.
— Это бы хорошо. Но он сам к невесте собрался.
— Ну, не знаю… Рано начинаешь ягодицы начальству лизать. Еще налижешься.
— Ты что, дурак, что ли? Элементарно неудобно. Есть же какая-то этика.
— Не этика, а подхалимаж.
На этом и кончили. Однако накануне Шурик сам подошел к Ивану Петровичу.
— Венчание у Кострова. Слыхал? Если глупость не будешь болтать, п-пригласить можем.
На лестнице Шурик «падает в обморок».
— Ой, пирогом ударило! Братцы, умираю!
Тащим «труп» Шурика по последнему маршу.
— Во имя отца, дочери и кухонного духа!
Шурик осматривает нас, поправляет ремень Ивану Петровичу. Я нажимаю кнопку звонка.
В прихожей, в окружении подруг, стояла невеста.
Шурка хватанул шапку оземь и заорал во весь дух:
— Горько!!!
Иван Петрович попытался что-то молвить о преждевременности этого, но все уже кричали, визжали и пили, а я целовал ее холодные от волнения губы.
Потом было все, как надо…
Много пили, много пели и танцевали до пота. После каждого тоста Елизавета Сергеевна интеллигентно утирала сухие глаза и бдительно следила за младшей, чтобы не пила.
— Не смей, не смей, — шипит она.
Шурик догадался таскать кагор для Ниночки в прихожую и обменивать на поцелуи.
Не в духе был один Ленька. (Как он умудрился пролить соус себе на костюм?) Не танцевал, произносил злые тосты и много пил.
Яков Михайлович, довольный всем, сидел в гостиной с красивым пожилым брюнетом, кажется, родственником, и курил.
Облепленный девчонками, Шурик буквально не закрывал рта. Людмиле он не понравился.
— Ты в него влюбишься еще. Обожди.
— Не смеши.
Словно почувствовав, что говорят о нем, Шурик подмигнул нам и громко объявил:
— Вальс невесты! Выбирает она! Захочет — танцует одна!..
— Хочу танцевать с Шуриком!
Люся показывает мне язык.
— Вальс! Иван Петрович, где вальс?!
— Даю!..
Лейтенант забарабанил по клавишам и не в тональности запел:
— «После тревог спит городок…»
Песню подхватили, подправили. Я тоже пою. Мне хорошо. Уже по-настоящему хорошо. Шурик красиво танцует, черт! И Людмила… Леньку, вот, жалко…
— Леня, выпьем?
Мы выпили. Выходим на лестницу. Ленька — курить. Я — просто от хорошего настроения.
— Как? — спросил Ленька.
— Что, «как»?
— Как, вообще?
— Вот чудак. Хорошо.
— Не жалеешь?
— О чем?..
И тут я услышал голос. Очень знакомый голос. И принадлежал он давнему прошлому. Кто-то поднимался там, внизу, по лестнице.
— Козел проклятый! Гнида зеленая! Ишь, на этажи забрался! Не дом, а каланча… Чтоб она рухнула… Головастик…
Цепляясь обеими руками за перила, хрипло дыша, совсем старая, седая, приближалась ко мне мамина родная сестра. Тетя Клава.
— Чего наглость свою повыпучил?! Тетку не узнаешь?! Паразит паршивый! Перед смертью порадовать не пожелал, сын сучий…
Тетя повисает на мне. Мокрым, беззубым ртом облизывает подбородок.
— Как же вы так, тетя? Маму тогда обидели. Столько лет ни слуху, ни Духу…
— У одних — жисть в мудрости, а у других — в дурости. Чего ж топтать лежачего-то?.. Ноги мои так и не зажили, чтоб они отвалились, палки болючие… А Тоньку простила я — не виновата мать твоя. Ты не лыбься! Проживи с мое, потом и лыбься. Я ить тоже смолоду лыбилась. Мне заходить, али как? Я в угле тихонько притулюсь. Не опозорю. Не бось…
— Ладно, тетя… Чего там… Заходите.
Единственный родственник со стороны жениха возбудил повышенное внимание. Тетя этого не заметила. Или опыт старости помог ей преодолеть смущение. Она сама выбрала кресло к углу и, поджав губы, уселась. От шампанского, что поднесла ей Людмила, отказалась.
— А если водочки? — неуверенно предложил Яков Михайлович.
— Водочку пьем, — пропела тетя.
Взяла обеими руками стоику. Пошарила по столу глазами.
— Нет грибков-то?
Кругом зааплодировали, как на концерте. Я трезвел. Трезвеющая голова хотела спрятаться в плечи. (Сейчас тетя выпьет вторую, начнет петь. И тогда…) Но она не допила и первой. Затрясла головой, положила в рот рыжик и затихла.
Паузу заполняет Шурик.
— Если позволят… Мы тут насочиняли малость: