— Горько!!! — заорала квартира. В четыре руки барабанят на пианино туш Иван Петрович и Ленька.
— Почему не бьем посуду?! — вопрошает он Елизавету Сергеевну. — На свадьбе моей бабушки били «на счастье» хрусталь. У вас же есть хрусталь?!
Хмельная сестренка Ниночка пляшет под Петра Лещенко: «Моя Марусенька, моя ты куколка!»
— On! On! On! Оп! — разжигает ее Шурик, ползая вприсядку.
Людмила лохматит мне волосы, шепчет.
— Посмотри, какая у Ниночки грудь. Ну, посмотри…
— Будет кто-нибудь чай? — пытается выяснить хозяйка, но ее не слышат.
Запрыгивают в прихожую девчонки. Подправят прически, пошепчутся
и в комнату…
Дзынь!!! Разлетается ртутью старинный бокал.
— Это традиция, мамочка! Мы все традиционный. «Привычка свыше нам дана!» Пушкину ура-а-а!!!
Ленька закружил мою тещу, целуя ее в губы.
Яков Михайлович, довольный всем, все курил с красивым брюнетом, а единственная родственница со стороны жениха мирно почивала в кресле красного дерева.
Отпустили нас на рассвете. Елизавета Сергеевна снова утирала сухие глаза, а тесть, отведя меня в сторону, говорил:
— Виктор Александрович, я надеюсь… Вы понимаете… Мы же мужчины. Это бывает однажды… Она девушка и… Я надеюсь…
Я не смотрю ему в глаза. Бормочу нечто бессвязное, пожимаю ему локти. Он благодарит меня (за что, так я и не понял) и отходит к гостям.
Провожать нас вышли Римма и Шурик. И только до Аничкова моста. Так договорились.
Праздничный город спал. В Екатерининском сквере покидались снежками. Потом на руках пронесли невесту. Долго прощались на мосту. Шурик залез на клодтовского коня и произнес речь.
— Я тоже хочу его потрогать. Помоги, Виктор!
Подсаживаю Людмилу.
— Это тебе, — шепчет Риммка.
Сунула мне в карман мятый конверт и заскакала на одной ноге.
— Ой, замерзли ножки!
— От кого это?
— От Томки… Ой, замерзли! Ой, замерзли! Ой, замерзли ножки!..
Горит оранжевый абажур. Мы одни. Она и я.
— Чаю бы, Витя, а?
— Да-да. Я сделаю.
Ухожу на кухню. Ставлю на примус чайник. Разрываю конверт.
«Что же ты, Костров?
Так спешил, что и посоветоваться со мной не захотел? Телефон мой потерял разве? Я думала, ты совсем другой, а ты обыкновенный. Желаю тебе счастья тоже обыкновенного. Будешь переезжать к жене, спроси, почему они в своей квартире не живут. А телефон мой найди. Пригодится.
ЛИСТ ДЕСЯТЫЙ
Дней за десять перед Новым годом нас созвали в актовый зал. Дежурный офицер доложил, что все в сборе, кроме одного отсутствующего по болезни и еще одного, отпущенного в город в связи с болезнью отца.
— Садитесь, — сказал начальник школы, — и выслушайте внимательно.
Зал скрипнул стульями и затих.
— Вам поручается первое оперативное задание. Весь личный состав школы направляется на охрану проезда правительственного поезда. В этом поезде из Москвы на родину проследует товарищ Сталин. — (Сердце обхватил холодный клубок и стало сухо во рту.) — Весь маршрут подлежит тщательной проверке и контролю. Два курсанта на один километр. Организовать круглосуточное дежурство. Проверить всех живущих в непосредственной близости у полотна. Лиц без постоянной прописки задерживать. В часы прохода поезда быть всем на путях. Оружие держать в боевой готовности. При появлении посторонних на линии в минуты прохода состава стрелять без предупреждения. Вам будет выдана одежда работников транспорта, оружие, деньги. Постарайтесь узнать поближе людей, живущих и работающих на вашем километре. Обо всем сомнительном немедленно докладывать командованию. Связь по железнодорожному селектору. Питание и ночлег организуйте сами. Отъезд завтра в ночь. Вопросы есть?
Вопросов не было.
Ночь. Вагон. Не уснуть никак… На седой насыпи черные столбы. Бегут вагоны. Один, другой… Тык-тык, дак-дак, тык-тык, дак-дак… Вдруг столбы побелели, качнулись. Насыпь вздрогнула, и по рельсам дальше покатились колеса… Одни… Без вагонов… Тык-тык, дак-дак, тык-тык, дак-дак…
Вот черт! Как же уснуть?
Наш километр под Тулой. Фомин дежурит ночью, я — днем. Спим прямо на полу в будке путевого обходчика Олега Васильевича. Место здесь тихое, нежилое. У невысокой насыпи редкий кустарник. Чуть поодаль — молодые елки. Летом тут, направо и налево, до самых этих елок, болото, а сейчас ходи, сколько хочешь. Но мы не ходим — бережем снежную целину. Правда, одно существо, живущее на километре, не пожелало выполнить введенное правило. Глубокие ямки следов оставлял ежедневно заяц-беляк, большой и толстозадый. По свидетельству Олега Васильевича, заяц был в преклонных годах и жил здесь давно. На нас он не обращал внимания, и мы часами могли наблюдать, как неуклюже скачет он по глубокому снегу вдоль насыпи метров сто, потом замирает вдруг, превращаясь в заснеженную болотную кочку. Это значило, что сейчас пройдет поезд.