И точно. Громыхали вагоны. Потом наступала тишина, и кочка скакала вновь, обнюхивая каждый метр пути.
— Тут круглый год ему харч, — разъяснял обходчик. — С окон всякая всячина летит. Привык.
Олег Васильевич был рад нашему вторжению в его одиночество. Поговорить он любил, и слушать его было интересно. Жизнь свою он провел в парикмахерской пограничного селения.
Юноши с пухом на подбородке как-то быстро, на его глазах, превращались в мужчин с жесткой щетиной, а затем, так же быстро, в неподвижных клиентов, к которым надо было ехать на дом и брить их последний раз в присутствии голосящих родных.
Однажды Олег Васильевич заметил, что и сам постарел, и, не найдя другого выхода из создавшегося положения, женился на молодой дочери местного банщика. Через год жена умерла в родильном доме, оставив ему двух дочерей. Дождавшись дня, когда девочки принесли аттестаты об окончании семилетки, старый цирюльник отправил их в столицу.
— Научитесь наукам, чтобы бабы при родах не кончались.
Таково было напутственное слово родителя.
Послушные дочери поступили на фельдшерские курсы, а Олег Васильевич попрощался с границей и уехал доживать на триста сорок седьмой километр.
Привез он сюда иранский ковер, серебряный кофейник и неистощимое количество восточных легенд, сказок и историй. Днем он рассказывал их мне, а ночью — Шурику.
Прошла неделя.
Нового ничего. По-прежнему держался мороз, по-прежнему нарушал «запретную зону» нахалюга-заяц, и не торопясь досказывал очередную страшную легенду наш хозяин.
Но вот наступила ночь, которую помню до мельчайших подробностей.
Ровно в двенадцать, как и обычно, сменил меня Шурик. Похвалив жареную картошку с луком, предложенную Олегом Васильевичем, я повалился на полушубок и сразу заснул.
Разбудил меня холод. Вскочил, начисто не соображая, что происходит. Дверь настежь. Шурка, злобно матерясь, возится с нею… Бросаюсь к нему, но меня тут же валит с ног страшный ветер.
— Оттуда пихай! Оттуда! — орет Шурка.
Не подняться никак. Коченеет лицо, руки. В кальсонах, босой топчется тут же Олег Васильевича.
Неожиданно дверь сама пожелала закрыться. Она сшибает Шурку, разбивает мне в кровь руку.
— Скоро поезд, — сообщает Фомин. — Контрольная дрезина проскочила…
Глотнул водки, начал бинтовать мне руку.
— Идти с вами? — спрашивает обходчик.
— Не надо. Останьтесь здесь.
Первым выползает Шурка. Руками отыскиваем рельсы. Держась друг за друга, двинулись по полотну. Шурка орет мне в ухо:
— Сейчас платформа пройдет! Потом поезд!
Он двинулся вперед. Я остаюсь. Включил фонарик, чтобы хоть что-нибудь видеть. В кругу света стоят мои валенки, рядом блестит рельс. Прошел шагов тридцать. Смотрю на часы. Пять минут второго. Стою спиной к ветру. Вслушиваюсь. Но что разберешь в этом гуле?
И тут я увидел свою тень. Она стояла рядом. Черная тень на ярко-белой метели. Кидаюсь в сторону и проваливаюсь в снег. Мимо летит сверкающий шар. Успеваю рассмотреть платформы, загруженные балластом, и тепловоз. Все уносится в темноту, а в голову ввинчивается пронзительный вой сирены…
Выползаю на пути. Снял перчатку, засунул руку в боковой карман полушубка. Пистолет теплый-теплый. Прошагал немного. Оборачиваюсь. Еще шагаю. Опять оборачиваюсь. Стало жарко и весело. Я начал про себя даже напевать что-то.
Прошли секунды, прежде чем понял, что только что слышал «кых», слышал! Я не мог этого придумать. И я знаю, что это… Так на морозе звучит выстрел. И это там, в той стороне, где Шурик.
Я побежал. Бежать помогает ветер. Под снегом шпалы. Забываю о них и потому беспрестанно спотыкаюсь. Неожиданно со всего маху налетаю на Шурика.
— Грохнул пацана! Вот… мать! В темноте разве разберешь?! На полотно лез, дурак… С корзинкой…
Он толкает меня с насыпи. Светит под ноги. Вижу запорошенный снегом затылок и зеленый фланелевый шарф… А через мгновение ударило светом, и я увидел мальчишку целиком. Увидел подшитые валенки. Увидел корзину-самоделку… Рассыпанный уголь…