И лицо Шурика.
Он глядел на поезд.
Три длинных вагона с опущенными шторами шли курьерской скоростью в сторону Кавказских гор…
К утру все успокоилось. Мы помогли Олегу Васильевичу откопать будку и под жареную картошку с луком выпили «по последней».
— Заяц не вышел сегодня, — сказал обходчик. — Нору, наверное, завалило наглухо.
В полдень нас забрала дрезина.
У наших ног мальчишка. На стыках рельс дрезина вздрагивает, голова тоже, будто кричит кому-то: «Нет! Нет! Нет!…»
По дороге в Ленинград между мной и Фоминым состоялся такой разговор:
— Я понял так, Витька, что пацана тебе жаль?
— Правильно понял.
— А если бы это был не пацан? И не уголь он подбирал бы?.. Тогда что?
Я молчу, не в силах предположить, что было бы, если…
— Приказы, Костров, издаются с уверенностью, что они будут выполняться.
— Да ладно. Что ты завел? Иди в коридор кури… И так в купе дышать нечем.
Мы снова в актовом зале школы. Нас поздравляют с отличным выполнением задания. За проявленную бдительность в сложнейшей обстановке дежурств на триста сорок седьмом километре курсанту Фомину Александру Яковлевичу объявляется благодарность.
В канун Нового года, через сеть своих знакомств, Людмила достает билеты в театр музыкальной комедии.
«Марица». В главных ролях Колесникова, Кедров, Янет. В антракте выпили по стакану вина. Бродим по фойе.
— Давай переедем, милый, а?
Людмила прижимается ко мне.
— Я все равно не живу там. Боюсь примусов. От них, говорят, стареют. Мама ни во что не будет вмешиваться… Переедем, а?
— Кстати, ты ничего о своей квартире не рассказывала.
— В каком смысле?
— Вы же не в своей живете?
— Ах, ты об этом… Это просто была редкая удача и все. А кто тебе сказал? Хотя это не важно. Тут ничего нет такого… Мы жили рядом, на этой же площадке. А там, где мы сейчас, жила немка. Одинокая. Старуха. Кажется, учительница в прошлом. В блокаду она умерла. Папа нанял людей. Похоронили по-человечески. И потом мы переехали.
— Значит, это все ее? Мебель, ковры…
— Так ведь все равно бы сожгли, растащили. Управхоз даже слова не сказал. Пожалуйста, переезжайте… Ему еще пришлось буханку хлеба дать, чтобы номера поменял.
— Какие номера?
— Фу ты, какой непонятливый. Наш номер был «12», а его перевесили. А «13» перебили на старую квартиру. Понял?
— Выходит, вы живете в квартире номер тринадцать?
Людмила громко рассмеялась.
— Вот смешной! Чего ты испугался? Ты никак в приметы веришь?
Звонок приглашал на последнее действие.
ЛИСТ ОДИННАДЦАТЫЙ
Новогодняя ночь. Дежурю по школе. Поменялся с Колокольцевым. Он оставил потрепанную «Королеву Марго» и счастливый убежал в город.
Пробило двенадцать. Жду еще три минуты и набираю номер.
— Полковник Брагин.
— Простите. Можно попросить Тамару Григорьевну?
— Кто вам дал этот телефон?
— Она.
Трубка замолчала, потом ожила ее голосом.
— Это ты, Витя?
— Я.
— Ты решил меня поздравить?
— Да.
— Спасибо. Я тебя тоже.
— Мне очень плохо, Томка.
— Я знаю.
— Когда можно тебя увидеть?
— Я пришлю тебе открытку.
Трубку повесили.
Все. Больше говорить не с кем, и хорошо. И никто не помешает сегодня. Дежурный офицер выпросил у меня «Марго», уединился наверху в холле и до утра с этой «Марго» не расстанется…
Телефоны, хотя их и три, звонить не будут. Сяду вот сюда…
Начнем. Тем более подменился с Колокольцевым только ради этого…
С чего же начать?..
На могиле матери не был с весны. Точнее — с марта. Подлец.
Женился, неизвестно зачем. Любви тут никакой. Это ясно. Испугался одиночества? Ну, и, конечно, вопли о ее красоте, зависть окружающих — все это было приятно… Ленька даже ни при чем. Я же решил это после случая с Ванечкой…
Опять ложь! Ничего я не решил. Я ни разу в жизни ничего не решал. У меня нет никакой точки зрения… Как же я мог что-то решать?!
Я делал до сих пор только то, что хотели другие… Вначале за меня решала мама. Не стало мамы — решение выносят врачи: быть мне или не быть… А я опять как бы в стороне…
Быть мне на фронте или нет — решило за меня начальство ремесленного училища.