Потом кто-то решил, что лучше всего мне будет в тоннелях метро.
Другие, тут же, перерешили это и надели погоны.
Людмила решила быть со мной — и стала со мной. Это совпало, кстати, с желанием Леньки.
Шурик убил ни в чем не повинного мальчишку. У меня возникло свое мнение, но из-за боязни потерять единственного друга я отказываюсь от него.
И ничего я не сделал из того, что хотел…
Нет. Сделал. Однажды. Я испугался, что умрет Верочка. И страх этот пересилил страх перед воровством…
Но что это дало? Она все равно умерла. Хорошо еще не при мне.
И что такое — я сам?.. Сын хорошей женщины?
С отцом еще не разобрался. Кто он? Что за человек был отец? Решал ли что-нибудь он или за него решали тоже другие?..
Может быть, за него решала мама?.. А в конце он затеял бунт с сухарями и получил возмездие?
Как же это я теперь узнаю? И возможно ли это узнать?..
Но главное установлено: я — подлец. Своей точки зрения не имею. Друзей у меня нет. Из живых никого не люблю…
Томка…
Ну, это я решу… Прямо сейчас.
Взял лист бумаги и одним махом накатал следующее:
«Извини. Но я не могу ждать твоей открытки, так как принимаю кучу серьезных решений. Сегодня понял, что я — подлец и что должен успеть исправить.
Мне стало все ясно. Неясным осталось только одно — это ты. Сделай все, чтобы срочно встретиться.
Я вышел на улицу и опустил письмо в ящик, висевший на фасаде школы.
Падал мокрый снег. На мостовой чернели люки. В доме напротив видна елка, на ней дрожат шарики и лампочки. Там, наверное, плясали…
Утро Нового года было еще далеко.
ЛИСТ ДВЕНАДЦАТЫЙ
Такого наш коридор еще не видел.
Прервали игры дети. Прижимая к себе мячики и самокаты, они стояли у ног своих родителей, разинув рты. На всех кухнях, забытый всеми, пригорал ужин…
Шла эвакуация.
Бригада мужиков, дыша перегаром, выносит исполинскую кровать.
Елизавета Сергеевна (в каждой руке фарфоровая статуэтка) визжит на весь коридор:
— Я пойду в горком. Голодранец!.. Снимайте абажур!.. Да режьте провод! Что вы там копаетесь?!.. Что ты тянешь?!.. Что ты тянешь, болван?!.. Это же гардинное полотно… Подставьте стул!.. Ягненком прикинулся! Сманил девочку такую, мерзавец!
— Берегитесь, граждане!
Это понесли диван. Буфет, потеряв в дороге ручки и стекла, выставлен на лестницу.
— Все цветочки, цветочки носил… Жених беспортошный! Я теперь тебе покажу ягодки! Комсомолец! Чего топчетесь? Посуду в тот чемодан кладите!
Я принес из кухни табуретку (это была моя табуретка) и сидел посередине уже почти пустой комнаты. Кто-то из жильцов сунул папиросу — я машинально закурил, и горечь дыма казалась сейчас приятной.
Хороший день сегодня. Очень хороший. Я так много сделал сегодня хороших дел…
Утром вызвал дежурный и с таинственной улыбкой протянул мне увольнительную на двое суток. Заметив мое изумление, зашептал:
— От Брагиных звонили… Дочка. Я доложил начальнику школы, и он вот… распорядился…
Сходу поехал на кладбище. На обратном пути позвонил Томке, и через час мы встретились у меня.
Легкая, невесомая стояла она рядом целую вечность… Я трогал губами закрытые глаза и говорил, говорил…
Потом она неожиданно расплакалась и, глядя в сторону, сказала:
— Сомнут тебя, Витенька…
Уходила она задумчивая и тихая. Мы договорились встретиться завтра.
Помчался к Фридманам.
Дома были все. Прямо с порога, без «здрасьте», без вступлений, сказал им все. Людмила стала белая-белая. И у нее покраснел нос.
— Как это понимать?! — истошно закричала теща. Но меня уже не слушала, так как безостановочно орала, выбегала звонить по телефону кому-то и снова оглушительно орала.
Я удалился.
Вечером началась эвакуация.
— Шпана…
Я очнулся. В дверях стояла тетя Нюра. В руках настольная лампа.
— Чего в темноте-то сидеть? Иль ко мне иди. Спать где будешь? На табуретке? Вот ведь, что натворил без матери… Шпана. Господи, сохрани мою Душу…
Включила и поставила лампу на пол. Это моя лампа. Когда Людмила выкидывала хлам, я отдал ее тете Нюре.
— Иди хоть поешь.
— Не хочу, честное слово, не хочу. Спасибо.
— Ну, господь с тобой, — вздохнула она и прикрыла дверь.