За стеной плачет маленькая Катенька. Значит, спать укладывают. Значит, девять часов. Стучат.
— Войдите.
Втиснулся боком и сразу закрыл за собой дверь мой тезка, старший сын тети Зины из тридцать первого номера. Ему года три, может быть, больше.
— Ну что, Витька? Здравствуй.
Витька мотнул головой и пошел вдоль стен, восхищенно осматривая комнату.
— Можно, я буду ходить сюда играть? У Вас во… как свободно.
Трогает руками лампу. Пошел к окну, подпрыгивая. Уставился на груду книг, наваленных на подоконнике.
— Шел бы ты спать, Витя…
Витька по-взрослому нахмурился, постоял минуту, покусывая губы и, не попрощавшись, вышел.
Под головой книги и вдвое сложенный рукав шинели… (Как в будке у Олега Васильевича. Только там засыпал сразу.) Можно пойти ночевать в школу… Представляю, как удивились бы…
Нет. Голос ее не похож на мамин. Просто тогда показалось. Мама говорила громко и слова подбирала звонкие…
А улыбка похожа.
— Ты улыбайся, улыбайся, Томка! Мне ничего не нужно. Честное слово, ничего. Стой рядышком и улыбайся. Это самое приятное: смотреть друг на друга… У меня даже твоей фотографии нет. Я бы ее носил и не стыдился никого. Ты — милая, милая… Как родная… Что-то внутри нас ходит… Кружится, кружится. Без веса, без названия… Чувствуешь?.. Нет, ты вслух скажи… Не ресницами… Губами… скажи…
— Да.
— Еще.
— Да.
Шарф скользнул по ее спине. Через плечо ее вижу шарф…
Колючая крупа застревает в зеленой фланели…
Волосы черные, и меж ними шевелится все та же крупа…
Рядом с головой рука. Вторая где-то под телом…
В открытый рот набилась крупа. В дрезине тепло. Крупа тает. Голова вздрагивает, будто живая…
«Сомнут тебя, Витенька…»
«Нет! Нет! — кричу ей прямо в глаза. — Не плачь! Вот же, глупая… Не плачь! Сядь… Дай руки… Дай… Не плачь…»
Снег на могиле теплый. Ровняю ладонями. С креста смахиваю желтые иголки…
Над мамой сосна.
«Пей витамин! Пей витамин!» — мама протягивает ложку… Плачу, но пью невкусную бурую жидкость… (Боже, как это было давно…)
Ровная плита из теплого снега. В глазах щиплет… Расплывается плита. Моргаю часто, но все равно вижу плохо…
— Ма-ма, — шепчу с закрытыми глазами.
— Мам-ма…
ЛИСТ ТРИНАДЦАТЫЙ
Рано утром меня разбудил стук в дверь. Выглядываю в коридор.
— Здорово, Костров! — (Это Лапшин со второго курса.) — Приехал за тобой. К начальнику школы… Срочно!
В незакрытую дверь вставляю записку, чтоб обождала…
У парадной дежурный «ЗИМ».
— Твои утром представились в полном составе, — сообщает Лапшин, разворачивая машину.
Я вспомнил синие от злобы губы Елизаветы Сергеевны и рассмеялся вслух.
По большому кабинету, шевеля на столе бумажки, прогуливается спокойный сквознячок: форточки всех трех окон открыты настежь. В углах, рыцарями, стоят тяжелые бронзовые канделябры. На камине бюст Дзержинского. Рядом часы. Два черных гнома поддерживают земной шар с циферблатом…
Очень синие и очень молодые глаза. Ему лет пятьдесят с небольшим. Седой вьющийся волос. Красивый зимний загар.
Улыбнулся. Откинулся в кресле и неожиданно просто спросил:
— Ты с ней спал?
— Нет.
— Но жене и… ее матери ты сказал иное?
— Сказал.
— Зачем?
— Сейчас… Сейчас я объясню…
У меня ничто не восставало против его вопроса. Он хотел откровенности, и мне хотелось того же. Я верил этому человеку.
— Не хватало чего-то… Может быть, ума, может быть, чувств разобраться в этом сразу. Много было «за». Много влияло веских причин. Они были сильнее меня. А понял это сейчас. И потом. Если абсолютно честно… К ним появилось что-то похожее на месть: к ней и ее матери. Отец — хороший человек, мне жаль его, и стыдно перед ним. Но вот они… Странная штука: сам виноват во всем, а заглушить в себе это мстительное не смог… Вот Вы верите во что-то, и это «что-то» оказывается совсем, совсем не тем… Ну, и слова вырвались сами. А когда крикнул, то не пожалел об этом. Даже повторил: «Да! Да! Я спал с Тамарой! Час назад!! На нашей кровати спал, слышишь?!» %
Замолчал.
Стало безразлично все и тоскливо. И было все равно, что скажет этот, чужой мне, в сущности, человек.
— Завтра комсомольское бюро, — донеслось издалека, словно из другой комнаты. — Жена — комсомолка, ее заявление будет разбирать комсомол. Увольнения в город не будет вплоть до решения райкома.