— У вас все, Костров?
Я пожал плечами.
— Ну, что же, товарищи, все ясно. Кто хочет высказаться?
Поднялся Виталий Уваров. (Крепыш. Спортсмен. Бывший моряк. Его сестру расстреляли под Новгородом немцы. Играет на аккордеоне, неплохо поет матросские песни. Руководит самодеятельностью.)
— Узнал я про все это и так плево на душе стало. Что надо человеку? Государство все дало. На всем, можно сказать, готовом. Жена любит. Она же прямо пишет в заявлении — «любила». Родители тоже с душой. Свадьбу справили. Столько денег вбухали… Иван Петрович рассказывал ребятам. До сих пор вспоминает — он же был, видал. Обстановку справили. Чего еще? И вот на тебе — «ошибка»! Откуда она взялась — «ошибка»?.. Думал я вчера над этим вопросом, думал и вот нашел ответ… Вот…
Уваров не торопясь расстегивает карман гимнастерки и вынимает мою читательскую карточку из библиотеки школы. Я узнал ее сразу.
— Вот, — повторяет Уваров. — Прочтем внимательно. Взял Маяковского «Избранное». Как вы знаете, том увесистый. Вернул на другой день и получил Достоевского, том первый. Читает его… Два, три… пять дней! Поменял на Герцена. Полистал день. И берет том второй Достоевского. Читает шесть дней! Шесть! — повторяет Уваров со странной интонацией. (Благодаря этой интонации начинаю понимать его мысль.)
— …Берет третий том и сидит над ним восемь дней! Восемь дней с одним томом! А взяв У пита, в тот же день вернул. Листает Чехова для отдыха один день и снова берет Достоевского. Том четвертый! Держит его до… до шестнадцатого декабря! Одиннадцать дней! И это, обращаю внимание, совпадает с предсвадебным и послесвадебным периодом. И с вызовом на оперативное задание… Под Новый год берет пятый том! И не сдал его до сегодняшнего дня!
(Сложил карточку, кладет в карман, застегивает пуговицу.)
— …Первое: предлагаю просить командование ограничить выдачу упаднической и разлагающей литературы. Второе: проверить все карточки и провести беседы с подобными «читателями». А то ведь что? Днем им «Основы ленинизма» дают, а вечера они с Достоевским проводят… Что же получается?
Уваров вопросительно оглядывает присутствующих и останавливается на Людмиле.
— Разложение, Людочка. Типичное разложение.
Людмила закрыла глаза и кивнула головой в знак полного согласия.
— Комсомолец, который ни одного вечера не посидел над советской книгой… Что же у него осталось? Один билет? Пусть он этот билет и сдаст!
Уваров сел.
— Разрешите мне?
— Да, да, Людмила, говорите.
Ровная волна ресниц. Я видел не раз, как ловко делала она эту волну при помощи спички и щеточки.
— Мы — мужественны. Мы — ленинградцы, и нам переживать не впервые… Мама лежит. У нее приступ. Папа расстроен, а я… — Шарит в сумочке. Находит платок и держит его наготове. Слез еще нет. Но они будут — я это знаю. Сейчас она скажет фразу, потом покраснеет нос, и глаза заполнятся влагой. Вот сейчас…
— Я не плачу. Я уже не могу… У меня…
К ней кидается Горбунов со стаканом воды и Уваров. Вода выпивается. Слезы в платке. Людмила снова перебирает цепочку, а взявший слово Волошин гневно выкрикивает:
— Отношением к женщине! Вот чем измеряется человек. От измены женщине до измены Родине не так уж далеко, как думают иные! Главное в любви — постоянство! Нельзя день любить одну, а на другой день любить другую. Это любовь мотыльков! Мы — люди и вправе требовать людской любви. Он не достоин вас, Люся. Нам стыдно перед вами за него. Но наш стыд — это сила нашей моральной чистоты! К сожалению, мы не увидели сегодня стыда только у одного человека… Его самого будто нет. Ошибаетесь, Костров. Мы вас хорошо видим и хорошо понимаем вас!
Волошин поддерживает предложение Уварова об исключении. Выступил еще один, и еще, и еще… Говорилось все то же и кончалось так же: исключить.
Последним взял слово Горбунов.
— Достоевского я тоже читаю. Уваров перегибает. Можно держать книгу полмесяца. И что? Это не доказательство, что я ее штудирую. И вообще мы не о том… Семья распалась. Было целое. Сейчас один слева, другой справа. Можно это исправить? Я, лично, не вижу возможностей, да и смысла в этом…
— А что же делать теперь мне? — вставляет Людмила с трагической дрожью в голосе.
— Это вы спросите у него… Он же самый умный и тонкий. Вы же его выбрали из всех мужчин мира. Эрудит. Предпочитает Федора Михайловича… А он в этих вопросах дока.